Книга Рассказы 19. Твой иллюзорный мир, страница 38 – Татьяна Шохан, Надежда Мосеева, Сергей Лесник, и др.

Вышла бы, если бы Ратко мой гребень забрал – тот самый, с каменьями. Но Ратко жаден, но не глуп, чужой гребень в дом не внесет. А могла б выйти просто так – я бы тогда не стала подменять сестрицу на свадьбе, попросту заманила бы Ратко к реке. Наша Царица хоть сурова, но справедлива, лишне нас не обижает; так к чему мне воля, если она моей неволи не слаще?

– Жертва нужна, – говорит Старшая.

Снова поднимается шум, и я жмурюсь, запрокидываю голову наверх. Солнце греет мне лицо.

Русалки к себе зовут людей не от злобы великой. Как кошке за мышкой охотиться, как волку серому – за зайцем, так и нам за живым человеком. Выйдет к нам без оберегов – значит, наш. А чтобы вина нас, мертвых, меньше мучила, так награда нам положена: утопи кого – и до следующей зимы сможешь выходить на землю, словно та тебе – река родная.

Да только подружкам говорить хорошо: даже Уйка, младшая, если меня не считать, здесь уж век. Все знакомцы их давно уже на том свете. А мне кого топить? Тетушку Ждану, что нас с сестрицей учила вышивать да ткать? Шороха, которого мы однажды отхлестали по рукам крапивой за то, что он зернышки из-под жерновов таскал? Всеславу, на имянаречении сына которой сестрица ягодным соком залила край любимого платка?

– И то не можно, – вздыхает Таяна, но ее причины с моими различны: – Кто у нас не носит оберег? Не заманим.

– Те, кто с женихом приедет, носить не будут, – тут же возражает Уйка.

Верно говорит: госпожа рябина щедра на ягоды для варений да для квашеной капусты, а вот к оберегам сурова: возьми сколько надо, но ни капельки про запас. Пожадничаешь – браслет и половины силы иметь не будет. Оттого в тех селах, что не у реки, никто их и не носит, ни к чему они им. И лишних, чтоб одолжить, в деревне тоже не найдется.

Спор разгорается заново. Я не принимаю в нем участия: хоть и мертва я, а все же помнится, как славно быть живой. Как у других этот дар отнимать?

– Делай, что хочется, – тихо говорит мне Старшая, скребет ногтями себе по железу груди. – Только помни, доченька, что выбрать тебе все же придется.

Правда в ее голосе похожа на репей: колюча и, стоит ей прицепиться, никак от нее не избавишься.

– А надумаешь все же топить, – добавляет она с усмешкой, – приходи ко мне поперед, а то лихо приманишь.

Я прихожу к ней спустя две седмицы.

Две седмицы сомнений и страха, долгих, томительных разговоров с сестрицей, притворных улыбок, отчаяния. Сколько всего надумала: и что, коли повезет, Ратко, получив, что желал, будет хорошим мужем, и что плакать будет сестрица, жениха оплакивать, и что, может, все давно осокой поросло да ряской, и нечего донный ил наново ворошить.

А спустя две седмицы, перед самой свадебкой, я прихожу к Старшой. Нет во мне ни живого сердца, ни светлого разума – одна речная вода.

Нечему прощать Ратко.

– Задержалась, – осуждает Старшая. – Что делать будешь, если не сладится?

Я молчу, и она по-лисьи фыркает, но перестает ворчать. Подманивает меня пальцем, коготь пачкает в грязи да начинает выводить у меня на лице узоры. Я замираю – хорошо помню, как этими самыми когтями Старшая с легкостью потрошит рыбу. Уйка с любопытством выглядывает из-за моего плеча. Остальных подружек не видно, но я знаю: ни одна не сведет с меня взгляда, как пойду вершить задуманное.