Книга Рассказы 19. Твой иллюзорный мир, страница 36 – Татьяна Шохан, Надежда Мосеева, Сергей Лесник, и др.

Так я и говорю сестрице спустя седмицу. Рассказываю, как мы с Уйкой все же сплавали в соседнее село, парней задразнили. Одного позвали голосом матери, другого – невесты, а третьего – неприступной зазнобы, вот и ходили они полночи по кочкам да буеракам, нас выискивали.

Сестрица кивает, улыбается, да только вижу, что совсем меня не слушает. И лицо у нее радостное, но обеспокоенное. И яиц она мне принесла куриных – три штуки, не на каждый праздник так угощала.

– Ну, – ворчу, – делись: что стряслось, что ты меня так задобрить пытаешься?

Ойкает, краснеет.

– Только не гневайся, – торопливо выдает она, и меня, как волной, накрывает предчувствие беды.

Перебрасывает через плечо косу, пропускает сквозь пальцы ленту – не ту, что вплетена, а ту, что закреплена поверх: широкую, плотную. Я ахаю: сестрица моя в девицах ходила уже не первый год, да и после моей смерти как вышила на платке ивовые листья, так его год и не снимала. А тут!

Но что же мне гневаться с этого? Сестрица не уйдет в дом жениха: мельнице без хозяев быть негоже. На свадьбе мне не погулять, ну так мы с подружками проводы устроим, косу ей расплетем, на жизнь богатую, замужнюю благословим. Разве не радостные новости?..

– Ратко ко мне посватался, – говорит сестрица, и мое мертвое сердце застывает – как будто бы до этого оно билось, а теперь только перестало. – Дядько Окомир сговорил: Ратко ему давно по нраву. – Умолкает, а затем добавляет решительно: – И мне по нраву!

Я смотрю на нее, не моргая, долгие секунды, а затем соскальзываю с камня в воду и ухожу на глубину – без единого всплеска.

Ратко, ясноглазый Ратко, веселый и славный Ратко – посватался к Ладе?

Ил принимает меня в свои объятья, ласково гладит по плечам. Серпень только заканчивается, вода все еще теплая, но мне она кажется холоднее самых страшных зим.

Ратко посватался к Ладе. Привез небось к мельнице богатые дары, поклонился дядьке, поднес выделанную лисью шкуру тетушке Ждане. Саму Ладу поймал, когда шла от реки с коромыслом, попросил напиться из ведра. И голос у него был ласковый, сладкий, как цветок пчелиной кашки.

Мне ли не знать – для меня тем последним моим летом он сам искал на лугу самые крупные цветы, и оттого поцелуи его были тоже сладки. Или, может, мне, влюбленной и живой, так казалось.

Или вовсе дело было не в Ратко. Никто меня до него не целовал, а после – уж тем более. Зубы русалок остры, что глиняные черепки, кто таких захочет целовать?

В озерце нашем мое появление устраивает переполох. На спине и бедрах у меня разводы от ила, глаза распухли, как у живых распухают от плача. Меня окружают, гладят, заваливают вопросами: что стряслось, кто обидел? Неужели с Ладой, хозяйкой мельницы, беда приключилась?

– Замуж, – с трудом выговариваю я, – собралась.

Подружки переглядываются.

– За кого? – спрашивает Уйка, и я открываю рот, но не могу произнести и звука.

Мертвым не подобает жаловаться на досмертные обиды, оттого я хриплю в бессмысленном усилии. «Ратко, Ратко, Ратко», – бьется барабанным боем у меня в голове.

Бесполезно: ни одна русалка никогда не сможет никому рассказать, кто ее убил.

Одно утешение, что подружки это знают. Уйка прижимает к губам ладонь, Таяна смотрит на меня с ужасом, и даже Старшая хмурится.

– За него, да? – уточняет кто-то, и я киваю, задыхаясь от гнева.