Книга Рассказы 18. Маска страха, страница 53 – Максим Кабир, Дарья Странник, Герман Шендеров, и др.

– Дикарь, ей-богу! – разразились смехом сотники. В ответ он угодливо покивал, щерясь и прикладывая все старания, чтобы улыбка не походила на оскал. В презрении русских Кайнын видел свою маленькую унизительную выгоду – в хорошем настроении стрельцы могли отослать его обратно в ярангу, к жене и детям, а если повезет – еще и вручить с собой скудной еды.

Вдруг распахнулась деревянная дверь, впустив ветер и стужу в бревенчатую ярангу, и смех погиб, утих, запнулся, точно подстреленный олень. Через порог перешагнул громадного роста русич – медведеподобный сотник ему и в подметки не годился. Красную, налитую кровью морду с мясистым носом украшали непомерно большие, топорщащиеся во все стороны усы. Снег хрустел под сапогами драгунского майора Павлуцкого, пока тот вальяжно шел через помещение. Фамилию коменданта Кайнын знал хорошо, но, как и остальные коряки, смел говорить о нем лишь шепотом и только на своем языке. Среди северян, будто моровое поветрие, расползались внушающие страх слухи об ужасном Морже-Казаке.

– Смирно! – раздалась хриплая команда. – А этот кривоногий что здесь делает?

– Так ведь пищали починяет, ваше благородие! – услужливо ответил тонкокостный.

– Русский понимает? А? Ты, черт узкоглазый, по-нашенски разумеешь, нет? – Майор схватил Кайнына за ворот лопатообразной лапищей в толстой рукавице и как следует тряхнул, едва не подняв того с пола. Кайнын заныл умоляюще:

– Русски – друг, коряки – друг, нэ бей!

В ответ на это Павлуцкий удовлетворенно кивнул, отпустил молодого северянина и направился к печи.

– Водки мне! – И тут же молодая миловидная корячка вынырнула откуда-то из мехового лежбища за печью и подобострастно подала меховую флягу. Хлебнув, майор рыкнул, махнул рукой, отгоняя девчонку, и обратился, наконец, к сотникам.

– Ну что, бездельники, всех баб переимели, али остались ишшо? Какие вести?

– Туго все, майор-батюшка. Ни в какую… – замялся пшеничноусый. Все его бахвальство в момент растаяло весенним снегом, обнажив благоговейный ужас перед Моржом-Казаком.

– Ну, показывайте! – грубо приказал Павлуцкий. Заросший сотник подобострастно поклонился, шмыгнул за печь и выкатил оттуда деревянную бочку. Трогать ее руками он лишний раз опасался – железные обручи малиново светились, оставляя на дощатом полу черные полоски.

Поставив бочку на попа, он натянул перчатки и вскрыл топором крышку. Тонкокостный зачерпнул ковшиком воды из ведра и щедро плеснул внутрь. Из бочки тут же повалил густой пар. Павлуцкий опрокинул бочку ногой, и на пол ссыпался дрожащий голый человечек с розовыми подпалинами на спине и плечах.

Поначалу Кайнына охватила жгучая жалость к несчастному коряку, над которым жестоко поиздевались казаки. Но человечек вдруг подпрыгнул, ловко увернулся от тяжелого пинка сапогом и уцепился в кочергу, что торчала из печной заслонки. Слух Кайнына прорезало шкворчащее шипение ладоней пленника, и в этот момент он с ужасом осознал – из бочки выбрался не коряк, но луораветлан. Бросив пищали, молодой коряк рванул было к двери, но не тут-то было. Видимо, все еще не пришедший в себя чукча среагировал на движение и метнулся за ним следом, угрожающе размахивая кочергой. Невысокий, коренастый, он был похож на черный сушеный фрукт, каким однажды угостили Кайнына подданные Белого Царя. Вспомнив вкус этого фрукта – терпкий, кисловатый, вспомнив, как пас с отцом оленей, вспомнив влажный жар между ног Лэктэне, юноша закрыл голову руками, зажмурился и приготовился к смерти.