Книга Рассказы. ПРО_ЗАмерший мир, страница 26 – Коллектив авторов, Вера Сорока, Журнал «Рассказы»

Мяч задергался под ногами.

Витя закричал.

Колобова Екатерина Петровна, старший бухгалтер строительного треста «Алмаз‐1», тридцати с чем‐то лет, женщина округлых форм и аппетитных на первый взгляд объемов, на второй взгляд – была непропорционально смешной, что вводило в ступор всех без исключения мужчин. Мужики падали штабелями, но не столько от раскаленного желания, сколько от смеха. Ну умела баба рассмешить! Ну дано ей! И некуда ей было податься с этим «ха-ха», если на дворе девяностые и Саратов.

В подростковом буйстве шутки не раз спасали ей жизнь в школе и во дворе: держать при себе клоунессу было даже престижно, и наравне с главным гитарным певуном ее не трогали, даже по-своему оберегали. Да и поржать любили все без исключения: и приблатненные, и шестерки. И хотя выпуклые женские формы было трудно не заметить, новоприбывшим быстро объясняли, что Катька хоть и баба, конечно, но она под нашей крышей, так что не тронь, не лапь и на всякий случай даже не перни. Ржать можно, но пожамкать – категорически! Что не раз оставляло в ее одинокой душе отпечаток благородной стародевичьей печали.

Вот так быстро и досмеялась Екатерина Петровна до своих тридцати с чем‐то, приставки «старший» и повышенного оклада, даже оглянуться не успела. «А любить‐то хочется, ох девки!». «Катюх, да не расстраивайся, скоро встретишь ты своего прынца!».

Радио разрывалось от чувств, солнце раскаляло атмосферу и нервы, а фикус медленно усыхал, путая благородный коньячный оттенок своих листьев с цветом дерьма. Июль. Полдень. Колобова Екатерина Петровна, старший бухгалтер строительного треста «Алмаз‐1», тридцати с чем‐то лет, женщина округлых форм и аппетитных на первых взгляд объемов, на второй взгляд – была замечена танцующей в окне своего кабинета по улице Ленина, дом 37, немолодым, но все еще подающим большие надежды и переходящим дорогу в положенном на то месте инженером Колобовым Константином Петровичем, по чистой случайности оказавшемся почти полным ее тезкой, одногодкой, земляком, но, слава богу, не родственником, хотя ни в какого бога Константин Петрович все‐таки не верил, хоть и перекрестил однажды свою диссертацию перед защитой, сам не понимая, для чего это делает.

Константин Петрович взглотнул слюной по пересохшему горлу, подтянул запотевшие стекла ближе к мигающим глазам и так и уставился в окно, не в силах поверить, что впервые в жизни перед ним предстала богиня. Машины, матерно и сладострастно сигналя, крутили у виска и объезжали сумасшедшего от греха подальше, на всякий случай закрывая детям глаза.

Красный, зеленый, белый, красный. Дискотека. Декабрь. Пар изо рта на холоде. Дым изо рта внутри. Алкоголь внутри. Таблетки тоже внутри. И только нутро не внутри, потому что ничего внутри того нутра уже не осталось: все вытанцовано с пóтом, выблевано за углом.

Надька отрывалась на полную катушку уже третий месяц, с дискотеки на дискотеку, почти не трезвея после похорон сестры. Красный, зеленый… «Помним, скорбим!». Белый, красный. «Дорогую дочь и сестру отправляем в последний путь!». Зеленый, красный. «Колобова Екатерина Петровна, 1958–1992». Красный, черный, красный. Разноцветные прожекторы трясли танцпол, колонки изрыгали иностранные слова. Дым, кумар, выпученные и закатанные глаза, бездонные зрачки, желтизна уже давно без белка, бледная, почти голубая кожа под тонким свитерком.