Книга Директриса поневоле. Спасти академию, страница 208 – Адриана Вайс, Мария Минц

Я дышу часто-часто, глотая дымный воздух, и смотрю прямо в его огромный, холодный глаз.

— Нет, Дракенхейм! Не смей вешать это на меня! Ты всегда был чудовищем! С самого первого дня нашей встречи! Самовлюблённым, жестоким, равнодушным! Но сейчас… сейчас ты стал отвратительным!

Воздух вокруг нас мгновенно леденеет. Эти огромные, «медовые» глаза становятся абсолютно мёртвыми и холодными, как поверхность замерзшего озера.

Мгновенная тишина, наступившая в моём сознании звучит громче любого взрыва.

Я попала в самую суть.

В ту рану, которую он тщательно скрывал под слоем цинизма и высокомерия.

Его мысленный голос обрывается, заглушённый реальным, физическим рёвом.

Он вырывается из драконьей глотки — низкий, яростный, полный такой первобытной мощи, что у меня закладывает уши и сжимается сердце.

«ЗАТКНИСЬ!»

Дракенхейм сжимает лапу.

Мои ребра протестующе скрипят, и воздух застревает в легких. Боль — острая, тупая — пронзает меня. Я взвизгиваю, но звук теряется среди хрипа.

Дышать невозможно. Говорить — тем более.

Я могу только беззвучно ловить ртом воздух, и мир плывёт перед глазами от боли и нехватки кислорода.

Дракенхейм бьёт крыльями раз, другой.

Мы взмываем выше.

Горящая академия уменьшается, превращаясь в игрушечную крепость, окружённую россыпью светлячков-заклинаний.

Холодный ветер бьёт в лицо.

В моей голове снова звучит его голос, но теперь в нём кипит та самая ярость, которую он так долго сдерживал.

«Ты сама виновата,Анна! Это ты разожгла во мне этот огонь! Ты заставила меня смотреть на тебя, когда я не хотел этого делать! Ты отравила мои мысли своей показной независимостью, своим непокорством!».

Боль и страх смешиваются с абсурдностью его слов.

«Я был готов проявить великодушие,» — рокочет он. «Я был готов оставить тебя при себе. Я даже готов был дать тебе больше свободы, чем положено женщине твоего круга. Позволить тебе играться в твою школу, заниматься твоими жалкими исследованиями… Но тебе этого показалось мало! Ты захотела всего!»

Он делает резкий вираж, и у меня темнеет в глазах от перегрузки.

«Ты посягнула на должность Хранителя Культуры! На место в Совете! Должность, которая не подходит тебе ни по статусу, ни по уму! Ты вцепилась в нее только ради того, чтобы насолить мне. Чтобы унизить меня перед двором!»

С трудом, превозмогая спазмы в груди, я ловлю глоток воздуха и мысленно, отчаянно вкладываю в ответ всё, что осталось сил:

— И кем бы я была для тебя, если бы согласилась? Второй женой? Тихим призраком в твоих покоях?

Его хватка на миг ослабевает, давая мне вдохнуть.

Дракенхейм фыркает, выпуская из ноздрей струи дыма, которые тут же уносит ветром.

— Не будь наивной. Брак с Изабеллой — вопрос династии и политики, он не решается за пару дней. Так что, пока он невозможен, все оставалось бы как прежде — ты была бы моей женой перед законом. А уже потом, когда я получил бы корону или регентство…» — он делает паузу, смакуя свою "щедрость", — «…я сделал бы тебя своей почетной наложницей. Официальной фавориткой. У тебя было бы все — золото, платья, мое покровительство. Ты жила бы в роскоши, которой недостойна».

На секунду у меня перехватывает дыхание уже не от боли, а от потрясающей, чудовищной глупости этих слов.

В них нет ни любви, ни уважения.

Только собственничество и желание поставить на место непокорную игрушку.