Книга Таро на троих, страница 65 – Анна Есина

Странные гости, чудаковатый хозяин, присмиревший и явно заскучавший Тёмка. Все эти приборы с позолотой и деликатесные блюда. Попахивало откровенным фарсом, или мне так казалось.

Разговоры велись в основном о возвышенном: музыке, литературе, искусстве. Не понимала большей части, поэтому помалкивала.

Первым претенциозно заговорил бизнесмен Игнат, и понеслась эстетика по рельсам напускного пафоса. Он неспешно, с лёгкой полуулыбкой заметил:

— Знаете, перечитывал недавно «Войну и мир» и вновь поразился, как Толстой выстраивает параллели между движением армий и внутренними перипетиями героев. Это ведь не просто исторический роман — это своего рода космогония (во ты гонишь, мужик!) человеческой души. Не находите, что в каждом крупном произведении скрыта своя метафизика?

Зар, слегка склонив голову в мою сторону, откликнулся:

— Безусловно. И именно в этом — сила настоящей литературы. Она не рассказывает, а показывает законы бытия через частные судьбы. Я, признаться, люблю перечитывать не только романы, но и эпистолярное наследие: письма Чехова, дневники Толстого… (блин, чувак, открой для себя мир социальных сетей, к чему упиваться письмами покойников?) В них — дыхание времени, которое не уловить в учебниках.

Я, конечно, глумилась. Мне тоже не чужды возвышенные эмоции и восторг от великих произведений, но не с такими же постными лицами рассуждать о чёртовом дыхании времени!

Другая гостья, блондинка с тонким профилем и сдержанными жестами, — Кира, вроде, — добавила:

— А мне кажется,что великая литература всегда немного реставратор. Она восстанавливает утраченные смыслы, как ты, Зар, восстанавливаешь доспехи. Только её материал — слова, а не сталь.

Переключились на музыку, и стало совсем уныло.

— Я на днях слушала Третью симфонию Брамса, — возглас от пухляшки напротив, что водила пальцами по краю бокала. Гелей её звали. — Там есть момент, где скрипки ведут тему, а виолончели отвечают. Это как диалог двух эпох: одна устремлена ввысь, другая держит землю. Словно архитектура готического собора, переведённая в звук.

Игнат кивнул:

— Да, Брамс — это музыка созревших чувств (мои застряли в младенчестве, видать). Не юношеский порыв, а мудрость, которая знает цену тишине. В этом его сходство с поздним Ренессансом: внешняя сдержанность и внутренняя полнота.

Зар, чуть приподняв бровь, вставил:

— А вы не замечали, что некоторые музыкальные формы напоминают структуру доспеха? Например, фуга — это как латные пластины: каждая тема движется самостоятельно, но вместе они создают непробиваемую целостность.

И всё-то у них о сабельках да броне. Тьфу, пропащее поколение эстетов.

Гости улыбнулись, оценив неожиданную метафору. Тёма хихикнул и сдавил мою руку под столом.

Когда вечер подошёл к концу, Зар проводил нас обоих до дверей. На прощание он протянул мне небольшую коробочку.

— Это вам. Маленький сувенир из моей коллекции.

Внутри оказался миниатюрный клинок — не оружие, а скорее ювелирное изделие, с гравировкой в виде переплетающихся листьев.

— Он не острый, — улыбнулся Зар. — Но напоминает: красота может быть и без угрозы. Как этот дом. Как история. Как люди, если присмотреться.

Уже в такси, глядя на удаляющийся силуэт особняка, я поняла: этот вечер произвёл на меня странное впечатление. Я будто перенеслась в другую эпоху и познакомилась с людьми из прошлого столетия.