Книга Дочь врага, страница 20 – Мелисса Поутт

– Тебе еще помочь или дальше справишься сам?

Он стоит недвижно, как дерево, к которому привязан. Я даже не слышу, как он дышит, а должна бы, ведь я сейчас очень близко.

Он что, правда думал, что я просто его развяжу?

Ты можешь знать мое имя, но ты ничего не знаешь обо мне.

Он так ничего и не говорит,когда я отхожу в сторону. Мне нужна минута в одиночестве ничуть не меньше, чем ему, а то и больше.

Мой разум быстро переключается на новые проблемы. Мне не только надо будет одеть пленника так, чтобы он не двинул мне по голове, но еще и как-то лагерь разбить. Сейчас темно. Мидаса скорее втопчет меня в землю глубже корней, чем поедет сегодня дальше. Надо было брать другую лошадь.

Когда я возвращаюсь через минуту, ноги у меня ватные.

– Ты вернулась.

Голос моего полуголого пленника звучит сдавленно из-за поводка, глубоко впившегося в горло, но ему явно легче оттого, что я не бросила его на растерзание диким зверям.

Я осторожно подхожу к нему сбоку. Жаль, что совсем нет света и я не могу увидеть, связан ли он по-прежнему надежно. Я провожу ладонью по его предплечью, проверяя, плотно ли затянут бинт.

– Ты правда думал, что я тебя брошу?

Кажется, ткань сползла к запястьям. Он мог освободить руки? Но тогда мы бы здесь не стояли, не так ли? Я дергаю за узел, подтягивая его.

Пленник не отвечает на мой вопрос – вероятно, потому, что я нагибаюсь за его штанами. Я поднимаю их, держась как можно дальше, но дотягиваю только до колен, когда импульс сходит на нет. Ткань смялась, и гравитация не на моей стороне. Ворча себе под нос, я использую грубую силу, рывками натягивая штаны ему на бедра. С последним рывком одежда оказывается на месте. Пленник вздрагивает, когда мои холодные пальцы касаются теплой кожи его живота: я застегиваю пуговицу. Но мне уже плевать. Дело сделано.

Я так выдохлась, что чуть не роняю руки на колени.

– Я бы никогда тебя так не бросила. Пытки – это не мое.

– Правда? – Он издает хриплый смешок, который каким-то образом задевает мои волосы. – Вообще, мне кажется, у тебя к ним талант.

Я отхожу на несколько шагов. Как мило, что он шутит про пытки, когда его сородичи могут затмить в этом деле любой клан. Не поэтому ли некоторые из наших бойцов выбирали смерть от собственной руки, когда сталкивались с неминуемым пленом? Единственное доступное милосердие.

Он перебирает ногами.

– Если тебя хоть немного волнует твоя кобыла, нам стоит остановиться на ночь. Сейчас ехать слишком опасно.

Его тон становится мягким, слишком мягким, и меня пронизывает тревога.

– Ты уверен, что так этого хочешь? Опять можешь захотеть помочиться.

Он хмыкает.

Внезапное отсутствие злости в его поведении напоминает мне одну из детских сказок, которую регулярно рассказывали на утренних занятиях. Басня о лисе и шмелях. История про шмелей, которые мирно жили в лесу, строили гнезда в земле, рядом со своей пищей – дикими растениями и цветами. Однажды пришел лис, вытоптал их цветы, раскопал гнезда, и, хотя шмели пытались остановить лиса, они не могли прокусить его плотный мех и улететь от острых когтей и зубов. Но один храбрый шмель убедил остальных не сдаваться. Шмели были меньше и слабее лиса, но умнее. Они могли летать там, куда лис не доставал. Когда лис понял, что ему не убить их и не подойти ближе, он попытался манипулировать ими, якобы пытаясь подружиться. Шмели подыграли ему, заманили в свое любимое место и, когда он уверился, что они попали в его ловушку, сбросили его со скалы.