Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 87 – Алиса Миро

Повернулась.

Ивашка стоял у порога, переминаясь в своих мокрых чунях. Он уже не жался к теплу, а медленно, обреченно натягивал шапку поглубже, готовясь к выходу в ледяную ночь. В его глазах читалось: «Ну, погрелся, поел — и на том спасибо».

— Ты куда намылился, работничек? — спросила Марина, вытирая руки тряпкой.

Ивашка замер.

— Так… домой. К трубам монастырским. Там тепло, если сторож палкой не гоняет.

— Отставить трубы. На улице минус двадцать, если не больше. Замерзнешь — кто мне завтра песок таскать будет?

Марина подошла к сундуку в углу. Вытащила старый, потертый, но толстый овчинный тулуп (оставшийся от прежних жильцов или купленный «на всякий случай»). Бросила его в теплый угол за печью, на широкую деревянную лавку-приступок.

— Вот твоя каюта. Тулуп стелишь, шапку под голову. Утром — подъем с первыми петухами.

Мальчишка смотрел на тулуп как на царскую мантию. Спать в тепле? Вдоме? Не на соломе?

Он шмыгнул носом, пряча влажный блеск в глазах, и пулей метнулся в угол. Зарылся в овчину, только нос торчит.

— Спи, — буркнула Марина. — А у нас с Дуней еще дела есть. Лабораторные.

Марина села за стол, как алхимик перед решающим опытом.

Перед ней стояли три глиняные миски.

В первой — остатки настоящих кофейных зерен. Жалкая горстка на дне. Грамм триста, не больше. Стратегический запас, тающий на глазах.

Во второй — гора сушеного, нарезанного кубиками цикория (монастырский «сорняк», который ей продал Варлаам).

В третьей — обычный овес. Лошадиная радость.

— Нам нужно чудо, Дуня, — сказала Марина, глядя на ингредиенты. — Нам нужно растянуть эти крохи на месяц. И так, чтобы нас не побили за обман.

— Как же растянешь-то? — зевнула Дуняша, подпирая щеку кулаком. — Водой разбавить пожиже?

— Нет. Хитростью разбавить.

Марина взяла сковороду (ту самую, чугунную, вытряхнув из неё песок).

Проба первая: Овес.

Она высыпала зерна на раскаленный металл.

Через минуту по избе поплыл запах. Не благородный кофейный, а густой, хлебный, примитивный. Запах подгоревшей каши.

Марина прожарила овес до черноты, ссыпала в ступку. Дуняша быстро, привычно растолкла пестиком.

Заварили.

Марина попробовала черную мутную жижу.

— Пусто, — вынесла она вердикт, сплевывая. — Густота есть, сытость есть, а радости нет. Будто землю пьешь.

Проба вторая: Цикорий.

На сковороду пошли сушеные корни.

Запах изменился. Стало пахнуть сухой травой, степной горечью и дымом.

Заварили.

— Горько, — поморщилась Марина. — Но цвет правильный. Глубокий, черный, как деготь.

Она смешала в чашке оба отвара. Отхлебнула.

— Уже лучше. Овес дает тело, цикорий — цвет и горчинку. Но нет… души. Нет маслянистости. Нет того орехового духа, за который платят деньги.

Она постучала пальцем по столу.

— Чего-то не хватает. Чего-то жирного, плотного. Ореха? Лещины у нас нет, да и дорого…

Из-за печи, из груды овчины, раздался сонный голос Ивашки:

— Желуди…

Марина вздрогнула.

— Чего бормочешь?

Ивашка высунул лохматую голову из тулупа. Глаза заспанные, волосы торчат соломой.

— Желуди, говорю. Дубовые орехи. Свиньи их едят, жиреют с них. Они масленые. Если их пожарить — вкусно. Мы с пацанами пекли на костре, когда голодно было.

Марина хлопнула себя по лбу.

— Гениально! Желудевый кофе! Классика эрзаца времен всех войн и блокад. Как я забыла?

Она повернулась к мальчишке.