Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 53 – Алиса Миро

На её серых щеках начал проступать слабый, нездоровый, но живой румянец.

— Сладко… — прошептала она с ужасом, облизывая губы. — Это грех… Я нарушила пост…

— Вы нарушили Божий замысел, — жестко сказала Марина, убирая кружку, но не далеко. — Вы заморили себя голодом до состояния живого трупа. Господь дал вам тело как Храм духа, а вы превратили его в руины. Разве это не грех — разрушать творение Создателя?

Евдокия попыталась встать, опираясь на локоть, но сил не было. Она снова откинулась на свернутый тулуп, который подложила Дуняша.

И вдруг заплакала.

Это были не красивые, тихие слезы молитвенного экстаза. Это был уродливый, хриплый, сухой плач женщины, которая смертельно устала быть святой.

— Я не могу… — выла она тихо, по-бабьи, закрывая лицо костлявыми руками. — Я так устала… Варлаам говорит: терпи, молись, плоть смиряй… А я пустая. Внутри всё звенит от пустоты, как в бочке. Глеб на меня смотреть не может, я же вижу… Ему противно. Я ему как смерть…

Марина знаком показала Дуняше выйти.

Она села рядом с плачущей воеводшей на край лавки. Взяла её ледяную, узловатую руку в свои теплые ладони.

— Он не смотрит, потому что боится, что вы рассыплетесь, Евдокия. Мужики боятсяхрупкого. Им нужна энергия. Жизнь им нужна.

Она вложила кружку обратно в руки женщине.

— Допивайте. До дна.

— Не могу… Варлаам узнает… — всхлипнула та.

— Варлаам — мужчина. Ему аскеза, может, и полезна, у него природа другая, огненная. А женщине нужен жир. Нужна сладость. Иначе она становится злой и сухой, как старая ветка в костре. И сгорает за миг.

Марина наклонилась к самому уху Евдокии, шепча как змей-искуситель (или как ангел-хранитель):

— Это не услада, Евдокия. Это лечение. Я прописываю вам этот «корень» как снадобье. Три раза в неделю. Для укрепления крови. Чтобы у вас были силы молиться за мужа, а не падать в обмороки у икон. Вы же хотите его спасти?

Евдокия шмыгнула носом, вытирая слезы рукавом дорогого кафтана.

— Хочу… Больше жизни хочу.

— Мертвая жена мужа не спасет, — добила Марина. — Мертвую жену отпоют, похоронят с почестями, поплачут три дня… а через год он найдет другую. Живую. Румяную. Веселую. И будет она его кормить и греть.

Удар был жестоким, но точным.

Глаза Евдокии вспыхнули ревностью — тем самым земным, грешным чувством, которое доказывало, что она еще жива.

Она вцепилась в кружку двумя руками и жадно, захлебываясь, допила сладкий суррогат до дна. Облизнула капли с губ.

В её взгляде появилась осмысленность. И тень решимости.

— Ты странная, вдова, — сказала она, отдышавшись. Голос перестал скрипеть, став глубже. — Говоришь дерзко, поперек души. Но… тепло от тебя. Не могилой веет.

Она с трудом поднялась. Марина поддержала её под локоть, чувствуя, как дрожит худое тело.

— Я пойду. Глебу… не говори, что я плакала. И что ела.

— Тайна исповеди, — кивнула Марина серьезно. — Но у меня условие. Вы начнете есть. Хотя бы кашу с маслом. Иначе в следующий раз я вас не откачаю, и достанется ваш Воевода той самой, румяной.

Евдокия посмотрела на пустую кружку. Потом на Марину.

— Лекарство, говоришь? Для крови?

— Именно.

— Хорошо. Пришли девку… с туеском. Раз в неделю. Тайком. Чтобы Варлаам не видел.

Она поправила сбившийся плат, снова превращаясь в черную статую. Но теперь в этой статуе теплилась искра жизни.