Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 51 – Алиса Миро

Она затянула шнурок на кошеле.

— Чем громче они кричали «Не ходите!», тем больше людей пришло посмотреть. Запретный плод сладок.

Она посмотрела на улицу, где уже собиралась новая группка страждущих, боязливо косясь на окна.

— Готовься, Дуня. Завтра нам придется расширять штат. И, кажется, мне нужно поговорить с Глебом о проценте. Он все-таки наш главный… глашатай.

* * *

Только что за окном кипела жизнь: переругивались возницы, скрипели полозья, перекликались торговки.

И вдруг — тишина.

Словно кто-то невидимый накрыл улицу тяжелым, душным колпаком.

Дуняша, весело гремевшая ведрами у печи, замерла. Её румяное лицо побелело. Она медленно, пятясь задом, зашла за печной столб и буквально вросла в тень, стараясь стать невидимой.

Дверь отворилась. Не рывком, не со стуком. Она открылась плавно, беззвучно, словно сама собой.

В избу вошла Евдокия Волкова.

Она была похожа на глубокую, черную трещину в сияющем зимнем дне.

Высокая, иссохшая, затянутая в глухое черное сукно до самого подбородка. На голове — темный плат, повязанный так туго, что лицо казалось восковой маской, натянутой на череп. Кожа её была пугающе прозрачной, с синеватым отливом, а под глазами залегли черные провалы — следы бессонных ночей и бесконечных земных поклонов.

От неё пахло не морозом и свежестью. От неё пахло тяжелым, застарелым ладаном, воском дешевых свечей и тленом. Запах склепа.

Евдокия остановилась посреди залы. Она не оглядывалась. Её взгляд, неподвижный, фанатичный и колючий, был прикован к Марине.

Марина стояла за своим столом-прилавком. Она не шелохнулась, не опустила глаз.В чистом переднике, с волосами, собранными в аккуратный узел, она выглядела воплощением земного, теплого, сытого порядка.

— Я пришла посмотреть на ту, что губит душу моего мужа, — голос Евдокии был сухим и ломким, как шелест старого пергамента.

Марина спокойно вытерла руки полотенцем.

— Ваш муж здесь просто завтракает, Евдокия Андреевна. Еда — это не погибель. Воеводе нужны силы, чтобы держать меч и город. На пустой желудок много не навоюешь.

— Силы… — Евдокия горько усмехнулась, и эта усмешка больше походила на болезненную гримасу. — Ты подменяешь вечность минутным жаром в животе. Ты поишь его черным зельем, и он забывает о спасении. Он смеется. Он требует мяса в постные дни. Он перестал слушать отца Варлаама.

Она сделала шаг вперед. Тяжелый чугунный крест на её впалой груди качнулся, глухо стукнув о кость.

— Ты — искушение, Марина. Ты пришла сюда, чтобы разрушить то, что я строила годами молитв. Зачем ты здесь? Чтобы плоть его тешить? Чтобы блуд в нем разжигать?

Евдокия вскинула подбородок. В её глазах стояли слезы, но не жалости, а ярости.

— Посмотри на меня! Я — его законная жена перед Богом. Я сохну в молитве за него, я плоть свою умерщвляю, чтобы грехи его отмолить… А ты… ты даешь ему сладость, которая ведет в геенну.

Марина смотрела на неё. И в её взгляде не было ни страха, ни соперничества.

Только глубокое, профессиональное сострадание врача.

Она видела, как мелко дрожат бескровные пальцы Евдокии, сжимающие четки. Видела, как пульсирует синяя жилка на её виске. Видела серый носогубный треугольник.

«Анорексия на почве религиозного фанатизма. Гипогликемия. Тяжелая анемия. Она же еле стоит».

— Евдокия Андреевна, — тихо, но твердо сказала Марина. — У вас не во мне проблема. И не в кофе.