Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 52 – Алиса Миро

Она вышла из-за стола, сокращая дистанцию.

— Посмотрите на свои руки. Крови в вас нет, одна вода осталась. Голод разум мутит. Вы убиваете себя, думая, что это угодно Небу. Но Богу не нужны тени. Ему нужны живые люди.

— Замолчи! — Евдокия вскинула руку, пытаясь отгородиться крестным знамением. — Не смей о Боге… своими… блудными губами…

Она вдруг осеклась.

Зрачки её резко расширились, затопляя радужку чернотой. Прозрачное лицо стало пепельно-серым.

Она качнулась. Воздух со свистом вырвался из горла. Рука судорожно схватиласьза край стола — того самого, на котором мужики вчера пили «за силу».

— Услада… грех… темно… — прошептала она, и голос сорвался в хрип.

Мир перед глазами воеводши поплыл. Солнечное окно превратилось в черную воронку. Колени подогнулись, и черная фигура начала медленно оседать на пол, как подкошенный серпом сноп.

Марина среагировала мгновенно.

Она перемахнула через лавку одним прыжком.

— Дуняша! Воды! И меда! Быстро!

Она подхватила Евдокию под мышки за секунду до удара, не давая ей разбить голову о дубовый чурбак.

Женщина была легкой, пугающе легкой. Как птичий скелет, завернутый в сукно. Под слоями дорогой ткани прощупывались только острые кости.

— С дороги, — скомандовала Марина высунувшейся из кута Дуняше. — У неё обморок. Голодом себя заморила.

Она уложила жену Воеводы на широкую лавку. Рывком расстегнула тугой ворот, срывая крючки, чтобы дать доступ воздуху.

Дуняша, белая как свежестиранное полотно, принесла ковш воды и туес с медом. Руки у неё тряслись так, что вода расплескивалась на пол.

— Матушка… Если она тут помрет… Воевода нас на воротах повесит… Вместе с курами…

— Не каркай, — отрезала Марина, прощупывая пульс на тонком, как птичья лапка, запястье воеводши.

«Пульс нитевидный. Кожа липкая. Это гипогликемическая кома, начальная стадия. Ей не вода нужна. Ей нужен сахарный удар».

Вслух она скомандовала:

— Ложку!

Марина действовала быстро и жестко, как парамедик на выезде.

Она зачерпнула густой, засахарившийся мед.

Одной рукой сжала челюсть Евдокии, нажимая на точки за скулами и заставляя ту приоткрыть рот. Другой — впихнула сладкую, янтарную массу в рот сопернице.

— Глотай, святая. Глотай, иначе встретишься с Создателем раньше срока. А Глебу ты нужна здесь.

Евдокия слабо дернулась, пытаясь отвернуться, но рефлекс сработал. Мед начал таять на языке, стекая в горло.

Марина не останавливалась.

— Дуняша, сливки! В ковш! На огонь! Живо!

Пока сливки закипали, Марина добавила туда ложку цикория и еще ложку меда.

«Сладкий горячий жир. Глюкозная бомба. Единственное, что может перезапустить этот старый, разряженный аккумулятор».

Она поднесла дымящуюся кружку к бескровным губам женщины.

— Пейте, Евдокия Андреевна. Это лекарство. Горькое, черное лекарство.

(Марина врала — напиток был приторно-сладким, но слово «лекарство» снимало грех чревоугодия).

Евдокия сделала глоток. Поперхнулась, но сделала второй.

Теплая, жирная, сладкая волна ударила в пустой желудок, который давно забыл, что такое нормальная еда. Глюкоза рванула в кровь.

Мозг, измученный голоданием, получил сигнал: «Жизнь!».

Ресницы Евдокии дрогнули и поднялись.

Она посмотрела на Марину. Взгляд был уже не фанатичным, а растерянным, мутным, как у ребенка, которого разбудили посреди страшного сна.