Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 118 – Алиса Миро

За окном бродили Белые, шепча слова, от которых стыла кровь. Но в «Лекарне» спали крепко. Соль на пороге и железо в стенах держали оборону.

Пока держали.

Утро вторника выдалось обманчиво ясным. Мороз звенел, снег искрился, но город уже не был прежним. Люди передвигались перебежками, от избы к избе, стараясь не смотреть в сторону леса, где синели длинные тени.

В «Лекарне», однако, было не протолкнуться.

Новая задумка Марины работала безотказно.

— В очередь, служивые! — командовал Ивашка, стоя за новой витриной-горкой (Микула сработал на совесть: дубовая, темная, солидная лесенка).

На полках красовались не скрабы, а «Ратный припас»:

• «Сбитень Монастырский» (с полынью). Горячий, в глиняных стаканах.

• «Соль Четверговая» (в холщовых мешочках с печатью — выжженным крестом).

• Сухари с чесноком (чеснок в народе тоже считался оберегом).

Стражники, сменяющиеся с постов, заходили угрюмые, промерзшие до костей. Они пили горькое варево залпом, крякали, вытирая усы, и покупали мешочки с солью.

— Злая у тебя вода, хозяйка, — сипел один, бросая медяк на стойку. — Внутрях жжет, как крапива.

— Зато мозги на место ставит, — парировала Марина, протирая стойку. — Пей. Горечь страх выгоняет.

Она чувствовала себя барменом в прифронтовой полосе.

Афоня сидел на верхней балке под потолком (его новое «дозорное гнездо») и наблюдал за входящими. Если кто-то казался ему «нечистым», он ронял сверху щепку. Пока щепки не падали.

Ближе к полудню гул толпы снаружи изменился.

Это был не базарный гомон. Это был тревожный, нарастающий ропот, переходящий в крик.

— Расступись! — заорал кто-то истошно.

Марина выглянула в окно.

По улице, ведущей от ворот (которые открыли всего на минуту для обоза с дровами), несся конь.

Страшный конь.

Вороной, огромный, но сейчас он был седым от инея и мыльной пены. Бока вздымались как кузнечные меха, из ноздрей валил пар столбами. Он шел не рысью, а шатким, пьяным галопом, сбивая людей, уже ничего не видя перед собой.

В седле сидел человек.

Точнее, лежал. Он припал к гриве, обхватив шею животного руками. На спине его тулупа расплывалось темное, почти черное пятно. Кровь на морозе застыла ледяной коркой.

— Держи его! — кричали стражники, бегущие следом.

Но конь не остановился ни у Приказной избы, ни у церкви.

Он, повинуясь какому-то звериному чутью (или запаху тепла и кофе?), рванул к единственному яркому пятнуна улице. К вывеске «ЛЕКАРНЯ».

Прямо к крыльцу Марины.

Грохот копыт оборвался. Конь поскользнулся на наледи, с хрустом упал на передние колени, и всадник мешком свалился в сугроб у самого порога.

— Ивашка, дверь! — закричала Марина, срывая с гвоздя ножницы (зачем? инстинкт!). — Все назад!

Она выскочила на крыльцо без шубы, в одном платье.

Толпа уже окружила упавшего.

— Не трогать! — рявкнула она так, что мужики отпрянули. — Кузьма! Ко мне! Тащите его внутрь!

— Барыня, да он же… мертвый…

— Внутрь, я сказала! Он еще теплый!

Внутри «Лекарни» воцарился хаос, но хаос управляемый.

Раненого — молодого парня с белым, как мел, лицом — положили на широкую лавку.

— Срезай тулуп! — командовала Марина Дуняше. — Ивашка, «огненную воду» и кипяток! Живо!

Кузьма и двое стражников стояли рядом, тяжело дыша, сжимая бердыши.

— Это ж Семён, — прошептал Кузьма, глядя на лицо парня. — Из личной сотни Воеводы. Гонец.