Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 111 – Алиса Миро

Феофан медленно поднял голову.

Его глаза, водянисто-серые, холодные, внимательные, уперлись в Марину.

Он медленно, с хрустом свернул свиток.

— Горда, — произнес он. Голос был тихим, сухим, как шелест пергамента. — Не кланяешься.

— Богу кланяюсь, — спокойно ответила Марина, глядя ему в глаза. — А людям — по делам их. Звали, Феофан Игнатьевич?

Дьяк встал. Он был невысок, сутул, но от него исходила сила. Тяжелая, давящая сила человека, который знает все тайны этого города и держит в кулаке все его страхи.

Он вышел из-за стола, заложив руки за спину, и подошел к ней.

— Звал,Марина… как тебя по батюшке?

— Можно просто Марина. Или «госпожа лекарка», как на вывеске.

— Лекарка… — он хмыкнул, скривив тонкие губы. — Смело. У нас тут лекарей не жалуют. То зельем отравят, то заговор нашепчут бесовский. А ты, говорят, мертвых поднимаешь?

— Не мертвых. Замерзших.

— И чем же? — он подошел вплотную, нависая над ней. От него пахло чернилами, старой шерстью и ладаном. — Что ты влила в глотку ратнику Григорию? Огненную воду?

— Спирт… то есть, винный дух, — ответила Марина, не отводя взгляда. — И крепкий отвар зерен. Это наука, Феофан Игнатьевич. Разгоняет кровь, запускает сердце. Никакой магии, чистая польза.

Дьяк прищурился.

— Винный дух… Зерна… Слова у тебя чудные. Резкие. И повадки не бабьи.

Он наклонился к самому её уху.

— И платье на тебе с чужого плеча. С плеча Евдокии Андреевны.

Удар. Он знал.

Марина не дрогнула, но внутри все сжалось в ледяной комок.

— Евдокия Андреевна добра ко мне. Она пожертвовала одежду погорелице. Это грех?

— Это милосердие, — кивнул Дьяк, отступая на шаг. — Евдокия — святая женщина. Доверчивая. А вот ты…

Он вернулся к столу, сел и сплел длинные, узловатые пальцы в замок.

— Ходят слухи, Марина, что ты себя женой Воеводы называешь. Перед иноземцами.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как трещит фитиль свечи и как жужжит сонная муха под потолком.

Марина поняла: отпираться бессмысленно. У него уши везде. И у Рустама в свите были его шпионы, и Ивашка мог проболтаться, и стены имеют уши.

— Назвала, — твердо сказала она. — Чтобы защитить честь. Иноземец был настойчив, а я одна. Только имя Воеводы могло его остановить. Я солгала во спасение.

— Во спасение… — Дьяк постучал пальцем по столу. — А знаешь ли ты, девка, что за самозванство полагается? Батоги. И клеймо на щеку. Чтобы все видели лгунью.

Марина встала. Рывком.

— Так клеймите, Феофан Игнатьевич. Прямо сейчас. Зовите палача. Только кто завтра ваших солдат откачивать будет, когда они снова «Белых» увидят и замерзнут насмерть?

Дьяк замер.

В его блеклых глазах промелькнула искра интереса. Он любил умных врагов. Или умных инструментов.

— А ты дерзкая, — протянул он. — И полезная. Это тебя пока спасает.

Он достал из ящика другой лист, исписанный мелкой скорописью.

— Оставим пока твой… статус.Вернется Глеб Всеволодович — он сам решит, кто ты ему. Жена, девка или никто. Мое дело — город беречь.

Он толкнул лист по столу в её сторону.

— Читай. Ах да… грамотна ли?

— Грамотна, — Марина подошла к столу.

На листе были сводки. Сухие, страшные строки.

«Пост № 4. Двое в беспамятстве, найдены утром».

«Пост № 1. Ратник Сидор ушел в лес, не вернулся».

«В слободе баба удавила младенца, говорит — голоса шептали».

Марина подняла глаза.

— Это началось три дня назад, — тихо, почти шепотом сказал Дьяк. — С большими морозами. Что-то давит на город, лекарка. Люди дуреют. Стража боится на стены лезть, кресты срывает.