Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 109 – Алиса Миро

Она посмотрела на свое отражение в медном боку джезвы. Искаженное, тревожное лицо.

— Дуня, бросай тряпку. Доставай моё синее платье. То, шерстяное, строгое. И тот платок, что Евдокия подарила.

— Пойдешь? — ахнула Дуняша.

— Пойду. Сдаваться или договариваться.

Марина сжала кулаки.

Она знала: Феофан — это не Рустам. Его золотом не купишь (вернее, купишь, но дорого) и женскими чарами не возьмешь. С ним придется играть в шахматы.

А она, слава богу, умела играть черными. И у неё в рукаве был козырь — спасенный стрелец.

Февраль не просто морозил — он выжигал.

Солнце стояло в зените — белый, ослепительный, злой диск в выцветшем до стеклянной белизны небе. Мороз был таким, что перехватывало дыхание. Воздух казался густым, как ледяной сироп; его приходилось пить мелкими, осторожными глотками, чтобы не обжечь легкие и не зайтись кашлем.

Марина шла по широкой улице, ведущей к Детинцу — городской крепости на холме.

На ней было то самое строгое синее суконное платье и теплая душегрея, подбитая заячьим мехом. На голове — подаренный Евдокией плотный плат, замотанный по самые брови, а сверху — пуховая шаль. Она была похожа на кокон.

Но холод пробирал даже сквозь шерсть. Он кусал за колени, щипал щеки, заставлял слезиться глаза, и слезы эти замерзали на ресницах мгновенно.

Снег под войлочными сапогами не скрипел — он визжал, как битое стекло.

Город, притихший после вчерашней вьюги, жил своей трудной зимней жизнью.

Мимо проехали розвальни с дровами. Лошадь, покрытая мохнатым инеем, фыркала клубами пара, похожими на дым. Мужик-возница, замотанный в тулуп так, что одни глаза блестели, покосился на одинокую фигуру, но шапку ломать не стал — холодно.

Марина шла одна.

Это было неприлично для «статусной» женщины, да еще и назвавшейся женой Воеводы. Такой полагался возок или хотя бы девка-служанка для сопровождения. Но Марина шла пешком, чеканя шаг.

«Я иду не как барыня, — думала она, пряча замерзшие руки в длинные, свисающие рукава шубки. — Я иду как ответчик. На допрос».

Вдруг из переулка, из-за угла почерневшего от времени забора, метнулась тень.

Женская фигура в сером, убогом платке.

Марина отшатнулась, внутренне сжавшись (рефлексы большого города приучили ждать беды в подворотнях).

Женщина рухнула ей в ноги. Прямо в сугроб.

— Матушка! Спасительница!

Марина замерла.

— Встаньте! Вы что? Примерзнете!

Женщина подняла лицо. Красное, обветренное, заплаканное. Простая баба из посадских.

— Гришка это мой… Муж. Ратник. Которого ты вчера с того света вынула.

Это была жена спасенного солдата.

Она схватила край рукава Марины и попыталась прижаться к нему губами.

— Кузьма, десятник, сказывал, он уже синий был, мертвый совсем. Душа на выход пошла. А ты ему дух вернула. Живой он! Слабый, лежит пластом, но глаза открыл, бульона куриного попил…

Марина с силой, ухватив за плечи, подняла её с колен.

— Встань, говорю! Живой — и слава Богу. Не надо мне руки целовать, я не святая.

Она огляделась. Улица была пуста, только вороны каркали на крестах церквей.

— … Как он сейчас? — спросила Марина тише. — Головой не скорбен?

Баба испуганно перекрестилась. Лицо её снова пошло пятнами страха.

— Молчит, матушка. Все в темный угол смотрит, не мигая. И шепчет: «Белые… они близко. Они смотрят». Страшно мне, жуть берет. Но живой же! Кормилец! Век за тебя молиться буду!