Книга Берегись, Ангел!, страница 30 – Иоланта Палла

От Жарковского П.И.

Петрушка. П.И. Петр Иванович.

Среди всех писем было одно написанное другим человеком. Всего несколько строчек. Судя по всему, этот Петр просто переслал его обратно матери вместе с их фотографией.

Здравствуй, Петя!

Прости меня, пожалуйста, если сможешь, но я не могу так больше.

Я полюбила другого человека.

Мы с ним вместе и ждем ребенка.

Смею надеяться, что ты меня когда-нибудь простишь…

И верю, что ты обязательно найдешь свое счастье.

Не пиши больше.

Не нужно.

Пусть наши чувства останутся для тебя приятным воспоминанием.

С уважением, Арина.

От этих слов даже у меня во рту появилась оскомина, словно мне в него запихали большой кусок лимона. Очень кислого. Настолько кислого, что я скривилась.

Взяла фото и всматривалась в парня, только он стоял боком и обнимал маму, уткнувшись лицом в ее волосы. Она выглядела такой счастливой…

Я еще раз осмотрела конверты, но даты на них стерлись или были размазаны. Значит, это не просто одноклассник, а мамина любовь из прошлого. Если она так с ним попрощалась, то почему он все-таки решил ее увидеть?

Ситуация неприятная, и у меня не стыковались детали. Устало потерла глаза и зевнула. Стрелки часов приближались к трем ночи, когда я запихала письма в свой рюкзак, а коробку и пакет убрала на шкаф.

Еще долго лежала, обняв Олежку, и думала о находке. Мама никогда не делилась воспоминаниями о своих отношениях, а тема про отца приравнивалась к табу. Он был тем самым, чье имя нельзя произносить, лорд Волан-де-Морт на русский лад.

Сейчас в голову приходили разные мысли, но я прикрыла веки и постаралась уснуть. Времени на отдых у меня осталось не так много.

Сон, в который я буквально провалилась, был нагло прерван противной трелью будильника. Я с полузакрытыми глазами выполняла привычные дела, и лишь возле комнаты Владимира веки сами поднимались, а ноги переходили в режим "мягких лапок".

Олежка проснулся в плохом настроении и не улыбался, хоть я всячески пыталась его рассмешить. Возле ворот детского сада он вцепился в меня и не хотел отпускать.

— Ты чего, зайчик, м? — Я взъерошила его отросшие волосы и присела на корточки, заглядывая в огромные голубые глазки, где было столько грусти, что сердце сжалось. — Ну же! Улыбнись, Олежа. Мы прорвемся. Осталось немного. Или у тебя что-то болит? Голова? — Приложила ладонь к его лбу.

— Ты всегда так говоришь! — Громко крикнул он и оттолкнул меня от себя, часто дыша. — Только мне не больно, а тебе больно. Всегда больно.

— Олежа… — Я потянулась к нему, но братишка пятился назад, сжимая кулаки.

— Я его ненавижу! Лучше бы он умер, а не мама!

Не успела руки протянуть к брату, как он сорвался с места и побежал во двор к другим ребятишкам, которые играли на площадке под присмотром воспитателя, которому пришлось помахать и выдавить из себя улыбку.

Вот только горькое ощущение не проходило. Олежкино лицо стояло перед глазами до самой школы.

После смерти матери разные мысли приходили в голову, но плохие я старалась отогнать от себя подальше. Мама бы не одобрила этого. Она всегда говорила, что бранной речью и злыми помыслами мы притягиваем к себе негатив. Я смеялась, ведь в то время это звучало смешно.

— Лик, прости… — Первое, что сказал Макс, когда мы встретились в коридоре, чем вывел меня из раздумий. — Я вчера вырубился. Тренировка, дома трэш… — Он замер, посмотрев на мое лицо. — А это что такое? Тебя нельзя на день оставить? Под каток попала? — Вроде пошутил, но взволнованно протянул руку к порезу возле уха и опустил ее.