Книга Ни днем, ни ночью, страница 67 – Лариса Шубникова

— Уймись, прошу. Так обсказываешь, аж рыбой печеной запахло. Раска, в воду не лезь, студеная. Сам наловлю. Ступай к кострищу, разгреби золы. Инако до вечера огня не добудем, вымокло все.

— Олежка, и я хочу, — смотрела жалобно, вроде как, упрашивала. — И ничего не студеная. А я быстренько, только Ньялову рубаху прихвачу.

— Чего сразу Ньялову? Чем моя хуже? — Тихий принялся скидывать одежку.

— Ньялова удачливая! Утресь вон сколь в нее наловила!

Раска кинуласьза рубахой, вынула из нее прежний улов и вборзе вернулась обратно:

— Я вон туда, — указала пальцем. — Плещется, меня поджидает.

Скинула опояску, поневу, закатала рукава и бросилась в реку.

Хельги поглядел на оставленную одежку, на Раску, и вздохнул тяжко. Послед решил позабыть обо всем и радоваться тому, чем день одарил: ясноглазая рядом, Ньял далече, солнце припекает и рыби в реке много.

Возились долго, захолодали, но и уловом себя порадовали. Промеж того насмеялись до помутнения в глазах: у Тихого едва язык не заболел от болтовни, да и Раска в долгу не оставалась.

Выбрались из воды и снова обрадовались: солнце жгучее подсушило мокрую землицу, жаром окатило. Согрелись быстро, высохли скоро, да и занялись рыбой. Сработали дружно, будто думали об одном, и вскоре уселись возле костерка, угостились Раскиной стряпней.

— Еще? — уница протягивала рыби печеной.

— Тресну, но съем, — отвечал Хельги. — Раска, теперь уж и я задумался взять тебя в жены. Будешь так кормить, всю живь любить стану. Веришь?

— И так накормлю, Олежка. Для этого и женой быть не надо. Ты глаза раскрыл, тебе благо.

Тихому осталось лишь вздохнуть и обругать язык свой долгий.

— Да и тяжко за тобой будет, — вздохнула Раска.

— Это почему? — Хельги выронил рыбий хвост из рук, осерьезнел, подобрался.

— Ты дружинный, стало быть, всякий день ждать дурных вестей. Еще и кровнику помстить хочешь, — она голову подняла и в глаза ему заглянула.

Тихий вздрогнул: по хребту морозцем прошлось, по рукам — мурашками. Взор Раскин и печален был, и тревогой полон.

— А это тут причем? — брови свел к переносью. — В моих десятках почитай все мужи семейные. А что до кровной мести, так не я первый и не я последний.

— Олежка, и так живь коротка, надо ли…

Тихий не дал ей договорить, озлобился и кулаки сжал накрепко:

— То моя беда, мой ответ и моя кровь. Надо, не надо, я совета не просил. Одно скажу, пока жив Буеслав Петел, отрады мне не видать. И об том боле не говори со мной. Разумела?

— Олежка, так я об тебе…

— Что обо мне? Тревожишься? Напрасно, я не калека, не мухрый, — взор на нее кинул не так, чтоб добрый.

Потом глядел, как Раска вздрагивает и отодвигается от него. Разумел, что пугает ее, но на своем стоял крепко: уговоров о кровной мести от ближников наслушался,насытился ими по горло.

— Ты меня взглядом-то не жги, пуганая я, — уница вскочила. — Вон ты каков, а с виду потешник, балагур. Нычне вижу, что вой.

— А коли видишь, так разуметь должна, что обидчик от меня не скроется, везде найду, — Хельги встал и поглядел на Раску сверху вниз.

Она отступила на шажок, другой, потом уж и сама нахмурилась:

— Мало тебе крови? Еще надо? Хельги, ты ворога накажешь, а его дети — тебя, и наново по кругу. Того хочешь? Давай, лютуй, плоди сирот и мертвяков, бездоль отцов и матерей.

— Вон как, — прошипел. — Меня не спросив, обездолили! Я пожалеть должон⁈ Буеслав Петел кровью умоется, за все ответит! Всю весь мою вырезал, всю! Никого не пощадил! Ты видала, как брюхатую бабу секут насмерть, а дитя нарождённое в ней еще шевелится⁈ Ты знаешь, как стариков беспомощных рубят с двух рук⁈