Книга Ни днем, ни ночью, страница 64 – Лариса Шубникова

— Эва как, — и он осердился. — Ну коли моя голова треснет от многомудрости, то твоя — усохнет от скудоумия. Я насмехался над тобой? Потешное от сердечного отличить не можешь? Ты заботы не видала, Раска? Да где тебе, всю живь о других пеклась-тревожилась, а о себе забывала. Сладко при муже жилось? К себе привязал, воли не дал. Как он уговорил тебя? Таскался за тобой, жалился?

— Не тронь! — вскочила, себя не помня. — Вольшу не тронь! Не виноватый он, родился таким!

— Да хоть хвостатым! Вольша твой не дурень ни разу! Знал,что не оставишь, что жалости в тебе на всех хватит!

Раска и дышать забыла! Гнев горло сжал, яростная пелена глаза застила! Но промеж всего, больно кололо то, что правый Хельги.

— Не ходи за мной, — прошипела. — Увижу рядом, уплыву с клятой отмели. Пусть утону, лишь бы не близ тебя.

И ушла по берегу, тяжело ступая.

Уселась на песчаном отвале, с какого утром любовалась явью, обняла коленки руками и пропала в думках: вспомнила, как согласилась на свадь, да сжалась, заскулила и зарыдала.

Идти за Вольшу не хотела, противилась, но жалость одолела: он, калека, ходил за ней, уговаривал без малого год, просил, жалился, ни на миг не отпускал. Раска маялась, зная, что через него многому выучилась: мастерицей стала, да не безграмотной. От него одного слышала доброе слово, да ласку видала, какой не дарили домочадцы. Промеж того и перед тёткой Любавой ее защищал, удерживал руку ее тяжелую, увещевал. Через то уница чуяла, что должок за ней, а потому платила, чем могла.

Помнила, как нелегко было сидеть при болезном, когда подруги уходили на гулянья, собирались на посиделки. А Вольша будто нарочно, валился с ног аккурат перед праздниками, словно не хотел пускать Раску в мир, да к людям.

Про ночь после свади и вспоминать не хотела: и про страх жуткий, и про то, как отворачивалась от мужниных поцелуев, и про слезы, какие лились не переставая. Вольша, увидав ее нелюбовь, повинился, послед встал с лавки и вышел, тяжко опираясь на рогатины, во двор. Там уж и простыл, а поутру свалился с грудницей. Прожил немного: девять дён. И все то время просил у Раски прощения, молил зла не держать. Так и ушел за мост, оставив жену девицей.

Выла уница, слезами умывалась, глядя на светлую реку, на лазоревое небо. Впервой вот так себя жалела, и все через окаянного Хельги. Откуда слов взял, чтоб болячку старую содрать? Как узнал про жизнь ее горькую?

Сколь сидела — не ведала, да так бы и осталась, если б не дождь спорый. В горе своем Раска и не заметила, как небо тучами заволокло.

Гордость не дозволила пойти в шалаш к Хельги, с того и мокла под ливнем, дрожала, но терпела.

— Хватит, — Тихий подошел. — Раска, идем, укроешься.

Уница промолчала, нянькая обиду.

— Упреждаю, сама не пойдешь, понесу. И не выговаривай потом, что силком утащил, — грозился.

Она не нашласьс ответом, но через малое время повернулась, глянула прямо в глаза пригожему и спросила:

— Давно тут стоишь?

Потом уж увидала, что и ему не сладко, а так-то глянуть — и вовсе горько: брови изогнуты печально, кулаки сжаты.

— Сколь тут сидишь, столь и стою, — умолк, но ненадолго: — Прости мне. Мог бы, слова обратно в глотку затолкал. Уж поверь, тебя огорчил, а себе больнее сделал.

— Не хочу с тобой идти, — утерла мокрые щеки, вздохнула тяжко, как дитя обиженное.