Онлайн книга «Ни днем, ни ночью»
|
Другим днем под окна ее домка пришли девушки-соседки: просили и кошелей, и очелий новых, и тисненых обручей. Следом и мужи повалили: кто за опояской, а кто за беседой. Глядели на Раску, любовались, с того и вои, каких Хельги оставил стеречь, не скучали. Ярун отлаивался, теснил непрошенных гостей с подворья, Осьма — и в ворота не пускал, а дядька Звяга грозил огромным своим кулаком. Раске бы радоваться — деньга пошла, — а она печалилась, тосковала. Сама не знала с чего: то ли из-за нового места, то ли из-за неги непрошенной, какой щедро окутывала весна. Томилась уница, а чем — сама не разумела. Вроде ждала чего-то, да знала — не случится. — Расушка, у тебя глаза блескучие сделались, — потешалась рыжая. — Хельги пригожий, сильный. — Пригожий, сильный, — кивнула уница, пропуская меж пальцев рыжие волоса подруги. — Правду сказать, рада,что вернулся. Близ него спокойно, Улада. — Ой, ты-ы-ы, — рыжуха заерзала на широкой лавке. — Люб тебе? Раска уронила гребень, поднялась и пошла будто слепица к оконцу. Прислонилась к бревенчатой стенке и принялась глядеть на улицу: вокруг отрада, а на сердце муторно. Навалилась тоска, сжала туго горло, с того и слова посыпались, да не пустые, а горькие: — Любовь не про меня, Уладушка. Сколь раз видела, как подружки милуются с парнями, сколь раз чаяла, что и для меня любый сыщется, а все не то и не так. А ведь многие за мной увивались. Я вот гляжу, вроде и собой хорош, и силой не обделен, а как руки протянет, так все во мне сжимается. Одного только и хочется — бежать без оглядки. Вздохнула тяжко, почуяв, как слезы подступили. Иным разом сдержала бы себя, но нынче — обессилела. То ли весна теплом повеяла, дурманом окутала, то ли другое что, но с тоски Раска заплакала, да горько, жалобно. — Лада Пресветлая! Да что ты? — рыжая метнулась к подруге, обняла. — Милая моя, хорошая, не плачь! Улада и сама рыдала, все гладила Раску по волосам, утешала как могла, да не сдюжила: уница слезами умывалась долгонько. Много время спустя, опомнились, провздыхались, поплескали водицей на щеки и уселись наново у открытого окна. Раска взялась было пояса плесть, а Улада не дала: — А муж твой как же? — прошептала. Уница вздрогнула, голову опустила низко. Отвечать-то не хотела, но само будто выскочило: — Не любила, жалела, — помолчала малый миг: — После него и вовсе… — Что? Что вовсе? — рыжая любопытничала. — Разве ж девица поймет? Одно скажу, для всех любовь отрадна, но не для меня. Я будто порченая. Улада голову опустила, а когда подняла, Раска ее и не узнала: глаза пламенем полыхают, а лик и ее, и не ее! — Проклятье Мелиссинов. Началось с Евдокии, после нее до седьмого колена жены рода любви не знали. Жили, рожали, а мужам не радовались. Ты, Раска, дочь Ели — колено восьмое, но и тебе порча аукается. Пока не отведаешь плети, любовь тебе заказана. Уница обомлела, замерла, но через малый миг, встрепенулась: — Ты чего говоришь-то? Как это любви нет? Матушка моя батюшку любила! — Нет, — Улада глянула страшно. — Силой увез, в лесу жить заставил. Потом привыкла. Тебя любила до обомления, за тебя и муки приняла. Так ведь, Раска? Уницазатрепыхалась, вскочила с лавки, заметалась: — Откуда знаешь? Об том никому не ведомо! Кто ты⁈ — Я-то? — Улада встала двинулась к Раске. — Невеста, убиенная до свади. |