Книга Ни днем, ни ночью, страница 46 – Лариса Шубникова

— Как скажешь, дитя мое. Наверно, я ошибся. Люди склонны выдавать желаемое за действительное. А кто была твоя мать?

Раска глянула исподлобья, да и спросила:

— А зачем тебе знать про матушку?

— Ты похожа на мою сестру, которую я потерял много лет назад. Не сердись, не хотел тебя обидеть, — старик говорил сладко, а вот взором пугал.

Раска видела, как сжались кулаки Хельги, как замер рядом с пожившим чернобровый Арефа, как челядинцы, что покорно ждали хозяина, ловили всякое его слово.

Уница же нахмурилась, оглядела богатую чудную ладью, с какой сошел старик, и Волхов, что блестел нестерпимо на солнце, а потом уж и сказала:

— Да и ты не сердись, Алексей Мелиссин, если что не так.

— Ничего, милое дитя, это ничего, — улыбнулся долгополый. — Так кто, говоришь, была твоя мать?

— Она не говорила. — Голос Хельги послышался злым и холодным.

Долгополый собрался ответить ему, да не успел. К сходням подошли князевы люди: корзно* богатые, мечи долгие. С того старцу пришлось повернуться к ним. А вослед и Арефа, и челядинцы подались за цареградским антипатосом.

— Идем, — Хельги обхватил уницу за плечи и повел за собой.

Держал крепко: ни вздохнуть, ни вырваться.

— Ты чего, — пихалась. — Пусти, заполошный. Куда бежим? Пожар?

Хельги смолчал, но и не выпустил из рук. Провел меж домков, какие жались друг к дружке, втолкнул в узкую щель у заборцев и заговорил:

— Твоя бабка из цареградцев? Чего смотришь? Сама мне сказывала. Теперь отвечай, что помнишь о ней, чего знаешь?

Взор Хельги обжег, голос напугал. С того Раска принялась ругаться:

— Ополоумел? Хельги, руки-то отпусти, больно!

Тихий хватку ослабил, но уйти не дозволил и прижал к забору:

— Раска, не шутки шуткую. Что знаешь о бабке своей?

— Ничего не знаю. Ее продали на торгу в Изворах. Матушка говорила, что привезли варяги. И еще говорила, что звали ее… — Раска споткнулась на слове, но высказала, будто выдохнула: — Ярина. Ее именем я назвалась, когда повстречала твой обоз. Хельги, как мыслишь, правый этот Алексей? Ирина, то Ярина? Так ведь?

На Тихого стало страшно глядеть: брови изогнул сурово, да будто в плечах шире стал. Руку положил на топорик и сжал крепко.

— Вот об каком Мелиссине говорила Улада. Тем днем слыхал в дружинной избе, что посол явится из самого Царьграда. В князевых хоромах от него дурного ждут. Хитер уж очень, да зол на русов. Зим пять тому ходили наши вои на царьгородцев, так пограбили знатно*. Может, и его обидели. Раска, стерегись его, слышишь? Чую, не к добру явился.

— Олежка, и ты приметил? — Раска приложила руки к груди и качнулась к Тихому. — Про сестрицу свою горевал, едва слезу не пустил, а взгляд не так, чтоб добрый. И все выпытывает, выпытывает.

— Ясное дело, выпытывает. Ежели ты ему внучка двоюродная, запросто так не оставит, — Хельги вздохнул. — Богатый. Ладья крепкая, челяди десятка два. Еще и воев с собой привел.

Раска глядела на пригожего парня, разумев, о чем он. С того и ответила, как на духу, да от сердца:

— Мне чужого не надо, свое есть. Он кто такой-то? Чужак долгополый! Видал, как чернобрового осадил? А ну как и меня гонять станет? Такого счастья и даром не надо, и за деньгу не хочется. Начнет указывать, здесь не ходи, тут не сиди. Я вольная! — Раска от злости ногой топала.

Хельги послушал, послушал, да и привалился плечом к заборцу, заулыбался глумливо: