Книга Ни днем, ни ночью, страница 44 – Лариса Шубникова

— Хельги, благо тебе, — она улыбалась. — Домок-то мой. Хельги, да очнись ты! Со мной радуйся! Осела, места себе сыскала. Велес Премудрый, твоей заботойвсе. Не оставил, пособил. Ужель недоля моя кончилась?

Тихий совсем пропал: светилась ясноглазая, уж не было в ней тоскливости, тревоги, только лишь отрада, да ласковый взор.

— Раска, — сказал, да голоса своего не узнал, — не бойся ничего. И знай, что всегда о тебе радуюсь. О дурном не помни, забудь. Счастлива стань.

— Олежка, да что ты? — затрепыхалась, шагнула ближе. — Почто смотришь так? Не захворал?

Пригладила ворот его рубахи, а Хельги хоть вой. Не увидал в ее взоре ни огня, ни отклика, одну лишь заботу, какую дарит всякая сестрица родному брату.

Себя унял, отозвался ей тихо:

— Здоров, не тревожься, — раздумал малый миг: — Куда понесут тебя ходы?

— В кожевни. Сторговать кож иль обрези. Мне много-то не надо. Хельги, сведешь? — просила, в глаза заглядывала.

— Сведу, чего ж не свести, — себя пересилил и ухмыльнулся глумливо. — Что в расчет?

— А чего тебе? — подобралась и уготовилась торговаться.

— Где пряники, что вечор сулила? На ладье обручей обещалась сотворить, Рарога на новой опояске вытеснить. Раска, и где моё?

— Все упомнил, — прищурилась. — Будет тебе все, что обещала.

— Эва как, — хохотнул, — а чего глядишь недобро? Ты жадная, никак? Погоди хмуриться-то, может, другим разочтешься.

— Чего еще? — насупилась.

— Обскажи, кто обидел тебя. Отчего воев сторожишься? Почему смотришь с опаской? Раска, муж тебя не сберег? — спросил и пожалел в тот же миг.

Глаза уницы сверкнули недобро, кулаки сжались, брови изогнулись, да чудно так, непонятно. Будто зло, но и тревожно.

— Не твоя забота. Недосуг мне разговоры с тобой вести. Отлипни, не лезь.

— Я-то отлипну, а болячка твоя останется. Её и проси не донимать. Чего смотришь? Идем в кожевни. Упреждаю, дух там такой, что слезы из глаз. Вот за то со мной и разочтешься, жадная. Ввечеру каши сваришь, репы запечешь. Киселя мне ягодного, да не жидкого. Разумела? — Хельги указывал, ждал, что осердится, позабудет о беде своей, кака б та ни была.

А Раска удивила: будто вздохнула легче и заулыбалась.

— Угощу, Хельги. Приходи. Улада тебе обрадуется.

И наново взяла его за рукав, потянула из проулка.

На улице, какая вела к Волхову, шаг пришлось умерить: народу тьма. Пробирались тяжко, жались к заборцам, а вышли к торгу, так и вовсе попали в давку. Хельги берег Раску,расталкивал плечами народец, оборонял ясноглазую. Та глядела вокруг, широко раскрыв глаза, молчала и крепко держалась за его опояску.

У причалов встали пропустить обоз в десяток телег. Народец сгрудился, поднажал, с того Раска оступилась, прислонилась к Хельги, выискивая опоры.

Тихий наново потерялся: обнял ясноглазую, прижал к себе. И вовсе не отпустил, если б не почуял, как сжалась в его руках. С того принялся потешаться, чтоб унялась и не боялась:

— Раска, чего прилипла? Да знаю я, знаю, что люб тебе. Уж прости красавица, но не до тебя мне посейчас. Дел до горки. Завтра по князеву наказу поведу десятки по Волхову. Да ты погоди плакать-то, вернусь. Зарока тебе не дам, но коли хорошо попросишь, утешу, так и быть, — и прижался щекой к теплой Раскиной макушке.

Об одном просил Ладу Светлую, чтоб продлила эту простую отраду, не отняла малый миг счастья.