Книга Ни днем, ни ночью, страница 48 – Лариса Шубникова

— Ну и иди, — шептала вослед, зная, что виноватая.

О ней пёкся Хельги, о ней тревожился, а она ему в ответ лишь сварливилась, да ругалась.

Ввечеру парила-варила, помня, что Тихий обещался придти. Слушала, как щебечет Улада, как радуется хорошей вести о домке, а сердце тоской наливалось. Чуяла как-то, что не явится Хельги, с того и печалилась да себя еще боле виноватила.

Ночь на лавке проворочалась, утро встретила хмуро, да и само оно не так, чтоб пригожее: на небе облака сизые дождиком грозили. Ветер налетал, как пес голодный: урывал свое, да сбегал, а после снова возвращался.

Раска умылась без отрады, поставила в печь горшок с житом и вышла на крыльцо: в дому будто душно стало.

— Здрава будь, Раска, — у ворот расселся рыжий Осьма, свесил ноги с высокой лавки, какая притулилась к заборцу.

— И тебе не хворать, Ося. Сбереги тебя светлые боги, — отозвалась уница. — Ты чего тут?

— Так обскучался весь, — достал сухарь и разгрыз хрустко.

— И давно сидишь? — Раска все думку не могла ухватить, а когда разумела, едва ногой не топнула с досады.

Поняла, что Хельги велел ее стеречь. Иным разом осердилась бы, но не теперь: чуяла заботу пригожего потешника, знала, что не оставил одну, спрятал обиду на нее, сварливую.

— Сижу, пока сидится, —ухмыльнулся парень. — Раска, воды-то дай испить. Сухарей нагрыз дюже много.

Пришлось поднести канопку, подать Осьме.

Ввечеру на лавку пришел дядька Звяга, утром другого дня — Ярун. Так и стерегли дружка за дружкой: сердили Раску, веселили Уладу и щербатого соседа Гостьку, какой едва не поселился на подворье уницы, говорил без умолку, радовался чужим гостям.

От автора:

Антипатос— высокий титул придворного достоинства в Византии.

Корзно— плащ, который надевался поверх одежды и застегивался на одном плече.

Знатно пограбили— поход Руси против Византии 860 года — поход на Царьград. Хотя Царьград не был захвачен, русы увезли большую добычу.

— Расушка, голубушка, красота-то какая, — Улада поворачивалась и так, и эдак, похвалялась шитой рубахой и новой запоной. — Спаси бо! Вышивка будто светится. Ты умеешь, рукодельница.

— Ступай ко мне, косы тебе расчешу, — уница поманила рыжую, вытащила гребень.

Уселись обое на лавку подле открытого оконца: тепло, светло, промеж того и душисто. Зацвело вокруг, распустилось, ожило.

— Малуша сказывала, что Хельги нынче возвращается. Весть прислал с дружинным, — Улада обернулась к Раске. — Ты рада, нет ли?

— А что мне до него? — сказала, а сама будто вздохнула легче.

Раска и себе признаться не хотела, что без Хельги не так, чтоб отрадно: рядом с ним и тревог меньше, и веселее. Уница храбрилась, но знала, что взвалила на себя груз немалый: Уладу, хозяйство, да все это в большом и незнакомом Новограде. Гордость стала подпоркой для уницы, не давала пасть духом, склонить голову и признаться в бессилии.

С того дня, как ушел Тихий в дозор, Раска, чтоб унять страх и не опозориться перед пригожим потешником, принялась за работу: наплела поясов, кошелей изукрасила, да порешила идти на торг. Места ей не дали: по своей неуемной домовитости отказалась платить мзду в князеву казну. Расторговалась с лотка*, да не прогадала. В первый день сложила поделки свои, пошла к торжищу, а по пути все и продала, да с немалым прибытком. Понравились новгородцам безделицы, какие сотворила беглая Кожемякина вдова.