Книга Ни днем, ни ночью, страница 38 – Лариса Шубникова

Хельги поставил горшок на крыльцо, сам уселся на приступку и уперся взглядом в куст, на каком уж листов прибавилось за долгий жаркий день. Все думку ухватить не мог, а ухватил — нахмурился.

— Кто обидел тебя? С чего боишься мужей, с чего воюешь? Правый ведь Ньял, а еще дурачком прикидывался. И где глаза мои были? Куда смотрел? А все из-за тебя, ясноглазая. Весь разум растерял. Ямки эти окаянные на щеках…

От автора:

Мелиссин— один из старейших аристократических родов средневизантийского периода

Плохо быть очень мудрым, от этого много печали. Лучше быть мудрым немножко— пословица викингов.

Закуп— это в древней Руси наёмный сельскохозяйственный работник, крестьянин, получивший ссуду от и обязанный её отработать

Орало— рало или орало— земледельческое орудие, близкое к плугу

Печево— печеная еда

— Раска, а нас из домины не выгонят? — Улада глядела жалобно, да со слезой во взоре.

Уница не стала пугать несчастливую, и себя вместе с ней. Вечор кинула слов, что домок перекупит, а куда идти и с кем торговаться — не разумела. Сама боялась, но Уладе того не показывала:

— Я им выгоню, я им так выгоню, — грозилась, — себя не вспомнят. Ешь побольше, прозрачная стала. Ветром унесет.

— К матушке приходил дядька Тихомир, когда тятеньку посекли. Говорили долго, так он сказал, что вдове дружинного дом оставят. Расушка, боле ничего и не знаю.

— Тихомир? Чьих он? Где сыскать? — Раска отодвинула горшок с кашей от Улады: та умудрилась за день расколотить мису и уронить короб с сушеной ягодой.

— Не знаю, — несчастливая наново принялась плакать.

— Будет рыдать-то. Найду его, сторгуемся, — говорила уница, да сама себе не верила.

В тот миг дверь распахнулась и на пороге встал Хельги: довольный, улыбка от уха и до уха.

— Здравы будьте, — шагнул ближе. — Подарок принимайте.

— Напугал! — Раска вздрогнула. — Чего по темени бродишь?

— И тебе здравия, ясноглазая, — он и не подумал злобиться протянул горшок. — Меду взял. Душистый.

— Спаси бо, — Раска поднялась, приняла подарок и замялась.

— Чего застыла-то? Гостю места не дашь? — скалился белозубо.

— Хельги, — просияла Улада, — садись с нами. Раска кулеш варила. Он пахучий, вкусный. Садись, я ложку принесу.

Уница глядела на то, как Тихий садится за стол, как улыбается рыжей, а на нее и не смотрит вовсе. Вздохнула тяжко, да сама не разумела с чего: то ли злилась на парня, то ли радовалась, что пришел. Знала, что без Хельги не управится: и Улады не сбережет, и домок упустит.

— Бери из горшка, пока не остыло, — проговорила тихо Раска. — Нынче утром хлеба пекла, мягонький. Киселю делала из гороха, вот не знаю, любо тебе, нет ли.

— Благо тебе, Раска, — Хельги смел с лица глумливую улыбку, ожег взглядом. — Всему обрадуюсь.

— Оголодал? — уница нахмурилась: уж очень горячо смотрел Тихий.

— Не без того, — и погасил взгляд, взялся за ложку, какую подала рыжая.

Раска хотела о деле говорить, но смолчала: уж очень хорошо ел Хельги. Черпало держал крепко, брови изгибал высоко. На миг унице почудилось, что мальчишка перед ней, а не вой лютый.

Отошла в бабий кут киселяему положить*, да замерла, глядя в окошко. За открытой ставенкой не так, чтоб диво какое, но дух хмельной, тот, какой случается по весне, когда из земли травка новая показывается, а дерева листами обрастают. И сладким пахнет, и горьким, а промеж того и шальным чем-то, вольным. С того и сердце то замирает, то стрекочет.