Книга Ни днем, ни ночью, страница 37 – Лариса Шубникова

— Буян, — Тихий потряс головой: уж больно говорливая Малуша, — орало* крепкое?

— Справное.

— Да какое орало, — Малуша засуетилась. — Во влазню пойдешь, нет ли? Иль повечеряешь, а ужо потом?

— Во влазню, — Хельги долго не думал, вспомнив стряпню доброй женщины.

— Так я мигом воды натаскаю и чистого дам, — она убежала за угол хоромины, а Тихий остался с Буяном посреди широкого своего подворья.

Оглядел дом — большой, просторный — крыльцо богатое, да разумел: тоскливо. Сейчас ничего не радовало Хельги Тихого, только лишь печалило, и особо слова чудной Улады про то, что сам себе хуже сделал.

— Хельги, — позвал Буян тем и удивил Тихого до обомления: сколь жили бок о бок, закуп принимался за разговоры раза два и всегда о дурном.

— Говори, — Хельги нахмурился и уготовился к плохим вестям.

— Долг я отработал.

— Знаю, Буян. Уйдете?

Молчун лоб наморщил, не иначе слов искал. Через малое время, видно, нашел:

— Некуда.

— Подклет просторный, живите. Заработаешь, свой дом поставишь. Ты ж горшечником был, неужто не сыщешь себе дела? Страду выстой со мной, а там видно будет. Жита дам, голода не узнаете.

Буян оглядел Хельги с ног до головы, послед — обратно:

— Справно.

— Добро, — Хельги и не хотел, а засмеялся. — И чего встал?

Мужик посопел малое время, но не смолчал:

— Ма́лушка к тебе прикипела.

Вот тут Хельги замер, разумев, что Буян жену голубит: молчун молчуном, а ласковое слово для нее сыскал. С того Тихий снова опечалился: сам-то Раску ругал ругательски. Послед озлился: все смешалось в голове из-за окаянной уницы! И с Ньялом закусился, и про Петела забыл, а хуже всего то, что Раске его метания по боку. Чужак он для нее, как есть чужак.

— Буян, живите. Не прогоню, — молвил и пошел в дом.

Утром Тихий проснулся по высокому солнцу, умылся, стянул косу покрепче и вышел с подворья.

Малуша бежала следом, кричала:

— Хельги! Поутричать-то! Хоть взвару хлебни, пряника укуси!

— Недосуг, — отговорился, помня, как о прошлой зиме едва не сломал зуб об ее печево*. — Сходи к Уладе, у нее в дому вдовая теперь живет. Подмоги им надо.

— Схожу, схожу, — заторопилась добрая. — Не тревожься.

Потом заботы навалились: в дружинной избе обсказал полусотнику о словенских весях, не умолчал и о пожженной ладье. Получил наказ пройтись по Волхову, сыскать ворогов, какие схроном стояли в протоках, а иной раз и озоровали по малым весям.

Сходил к воям, какие ждали его у малой стогны, им кинул слов, указал — кому и куда идти, да какие дела делать. Позже, когда день сходил на нет, влез на торг, купил у бортника горшок с медом и, едва не бегом к Раскиному домку.

У крыльца встал, пригладил бороду и услыхал:

— Уладушка, голубушка, ты б плат накинула. Только из влазни, косы еще не обсохли. Захвораешь.

Хельги обомлел: такого ласкового голоса уницы еще не слыхал. Говорила, словно пела!

— Тепло, — отвечала ей Улада. — Посидишь со мной?

— Что ты? Боязно? Чего боишься? В обиду не дам! Ужо я им всем! Улада, да что ж у тебя руки-то не держат. Погоди, ложку заберу, измараешься. Тебе хлебца иль репки? Я впервой в своем дому хлеба пеку. Никогда еще невидала, чтоб печь в клети была. К очагу привыкла, теперь и этому выучусь. Улада, дом-то какой хороший. Тихий, покойный.

— Раска, — всхлипнула сирота, — ты меня не выгонишь?

— Что ты! Зачем такое говоришь? Со мной будешь, никуда не пойдешь. Ты хлеба-то ешь, оголодала же. Кашки еще положить? Уладушка, ну вот опять. Куда ты рукавом да в мису?