Книга Хозяйка старой пасеки 4, страница 100 – Наталья Шнейдер

Семейная наша жизнь закончилась три года назад, когда вы возвратили меня родителям. Боюсь, что ныне семейный очаг, о котором вы столь трогательно вспоминаете, может показаться вам чересчур неуютным. Ни мои люди, ни мой пес не признают вас за давностию лет — бог знает, чем это может для вас обернуться.

С заботой о вас, Глафира Верховская'.

Больше я ничего не могла сделать. Оставалось только ждать. Ответа архиерея, решения консистории, суда… все это могло тянуться годами, поэтому я запретила себе думать о Заборовском, да и о Кошкине тоже. Мне и без них хватало о чем думать.

Работа спасала. Без нее и без ночей, когда Кирилл неслышно пробирался ко мне в спальню, я бы рехнулась.

Он приходил поздно, когда дом уже затихал. Мы не говорили о завтрашнем дне, не строили планов. Шептали друг другу какие-то нежные глупости или просто молча лежали рядом, переплетя пальцы, и слушали дыхание друг друга.

Он уходил до первых петухов, а я подгребала под себя подушку, еще хранящую тепло его тела, вдыхала его запах и знала, что будет день, а потом ночь — и снова он будет рядом.

Школа продолжала работать. Кирилл вел в ней то, что я называла про себя «обществоведением»: объяснял, как устроена власть. Что барин имеет право приказать, а что нет. Про подати — впрочем, об этом мои ученики уже знали. Как работает рекрутская жеребьевка. Кому жаловаться на беззаконие в случае чего и как поступать, если эта жалоба не помогла. На таких уроках и я находила время поприсутствовать, внимательно слушая и мотая на несуществующий ус.

Забрали ульи от старшей княгини. Клевер отцвел, семена завязались — Елизавета Дмитриевна прислала благодарственное письмо и полпуда сахара. «Дрессированные пчелы» стали местной легендой.

Рана на щеке Гришина затянулась на удивление быстро — остался тонкий, почти незаметный шрам, будто не осколок гранаты полоснул, а кошка царапнула. Гришин сам дивился,щупал щеку и косился на Полкана, который делал вид, что ничего не понимает.

Зацвела липа. Едва появились первые желтые звездочки, я собрала их и сварила сироп. Пчелы работали как одержимые — я едва успевала убирать из ульев рамки, наполненные жидким душистым золотом, и ставить на их место новые.

А потом было еще одно письмо. Адресованное Кириллу. Точнее, уездному исправнику.

Он вошел ко мне в кабинет, держа в руках несколько листов бумаги, и по лицу снова невозможно было ничего прочитать.

— Глаша… — Он прокашлялся. — Глафира Андреевна. Как уездный исправник я должен…

Он вдохнул воздух сквозь зубы.

— Не буду лицемерить, выражая тебе соболезнования.

— Что? — Я приподнялась на стуле, уже зная, что сейчас услышу.

— Ты вдова, Глаша.

— Как?

Он молча положил передо мной листы.

Сухим, казенным языком уездного исправника уведомляли об обнаружении в собственном доме тела Эраста Петровича Заборовского.

Накануне вечером упомянутый Заборовский, нарушив предписанный домашний арест, находился в трактире «Три короны» при почтовой станции, где возникла ссора с неустановленным господином из числа проезжих. Согласно показаниям хозяина заведения и нескольких посетителей, Заборовский обменялся резкими словами с проезжим господином, за чем последовала драка, закончившаяся бегством его противника.

Покойный самостоятельно дошел до дома, заявил хозяйке, что получил пустяковую царапину, и отказался вызывать лекаря. Лег спать. Утром его обнаружили мертвым.