Книга Оборванная связь, страница 77 – Рина Рофи

Память ударила не образом, не мыслью. Чистым, неразбавленным запахом. Аромат ворвался в сознание, сметая все барьеры, — запах ночи перед свадьбой, запах моих распущенных волос, в которые вплетали эти цветы, запах его ладоней, когда он потом, уже утром, касался этого венка…

Я не сдержала резкий, короткий вдох. Рука сама потянулась, пальцы дрогнули в сантиметре от хрупкого стебелька.

— Тот самый цветок… — прошептала я, и голос прозвучал чужим, полным немого изумления.

Кот внимательно смотрел на меня своими не моргающими золотыми глазами. Он не мурлыкал. Не требовал ласки. Он просто сидел, как посланник, выполнивший свою миссию. Доставший из небытия невозможное.

Я всё же дотронулась. Лепестки были прохладными и бархатистыми, совсем как тогда. Я подняла цветок, и он засиял в моей ладони, словно крошечная, пойманная звезда. От этого света внутри всё ёкнуло — больная, развороченная Ягиней пустота, та самая, где когда-то жила связь с Белетом, отозвалась тупой, свежей болью. Нов этот раз боль была… осмысленной. Как будто в рану вложили не нож, а ключ.

Я посмотрела на кота. В его взгляде не было ответа на мои немые вопросы «как?» и «зачем?». Было лишь спокойное присутствие. И странное, абсолютное знание — он принёс это именно мне. И именно этот цветок.

— Спасибо… — выдохнула я, сама не зная, кому говорю. Ему? Лесу? Призраку прошлого, который вдруг проявил такую чудовищную точность?

Кот медленно моргнул, поднялся, потянулся во всю длину своего гибкого тела. Потом, проходя мимо, на секунду прижался тёплым, шершавым боком к моей голой щиколотке — жест краткий, но невероятно тёплый и живой. А затем так же бесшумно, как и появился, растворился в темноте подступающего леса.

Я осталась одна с цветком в руке. Его свет теперь был единственным источником в наступившей темноте. Я не плакала. Не рыдала. Я просто смотрела на этот хрупкий, невозможный артефакт из другой жизни. Он не был напоминанием о смерти. Он был напоминанием о том, что было до. О той чистоте, том счастье, той любви, которые оказались сильнее, чем я думала, раз их отголосок мог пробиться ко мне сквозь почти двести лет забвения и бега.

Я сидела на ступеньке ещё долго после того, как кот исчез, уставившись в ту синеватую мглу, куда он ушёл. Мне показалось — нет, почудилось — что его силуэт не просто скрылся в тени, а дрогнул, стал чуть прозрачным и будто растворился в самом воздухе, как мираж. Может, это духи леса? Или разломы, на которых стоит дом, так шалят — материализуют обрывки мыслей? Голова гудела от усталости и этого странного, щемящего волнения. Я медленно поднялась, бережно сжимая в ладони хрупкий, светящийся стебелёк, и зашла в дом.

В избе пахло жареным луком и сушёным чабрецом. Ягиня, стоя у печи, что-то помешивала в чугунке. Она бросила на меня беглый взгляд, и её острый взгляд сразу же зацепился за мою руку, сжатую в кулак, из которого пробивался призрачный серебристый свет.

— Что это у тебя, Машка? — спросила она, не отрываясь от своей каши, но в голосе появилась знакомая мне настороженная нотка.

Я разжала ладонь. Цветок лежал на ней, будто кусочек ночного неба, упавший на землю. Его свет озарил наш угол у печи.

— Лунный Шёпот… — прошептала я. — Это тот цветок… венок из которого был на моей… на свадьбе.