Книга Оборванная связь, страница 79 – Рина Рофи

Мысль была такой безумной и такой желанной, что от неё перехватило дыхание. Я дошла до ручья, до его негромкого, вечного журчания, и опустилась на корточки на мшистый камень. Вода была тёмной, почти чёрной в этом свете, лишь кое-где отсвечивая последним багрянцем заката. Сердце колотилось где-то в висках.

Механически, чтобы унять дрожь в руках, я зачерпнула пригоршню воды. Холодная влага обожгла кожу. Я поднесла её к лицу, но взгляд упал на воду, на её тёмную, дрожащую поверхность, служившую зеркалом.

И в ней — мелькнуло.

Не кот. Совсем другое. Чёткий, ясный, будто выгравированный на мгновение образ. Резкие черты, бледная кожа, и глаза… Золотые глаза.Не теплые, как у кота, а напряжённые, полные такой сосредоточенной, почти болезненной силы, что меня обдало ледяным жаром. Белет.

Я вскрикнула, точнее, из горла вырвался сдавленный, беззвучный звук. Рука дёрнулась, вода выплеснулась, образ в чёрной глади ручья разбился на тысячи бегущих, искрящихся осколков. Я отпрянула так резко, что чуть не упала на спину, оперевшись о скользкий мох.

Сердце бешено колотилось, в ушах звенело.

— Боги… —прошептала я, задыхаясь. — Это… это разломы. Видения. Как Ягиня говорила…

Я сидела на земле, прижимая мокрые, дрожащие ладони к лицу, пытаясь отдышаться, прогнать этот призрак. Да, конечно. Разломы. Место, где границы тонки. Они показывают эхо, тени, обрывки других реальностей, прошлого… будущего… чужой боли. Это не он. Это не может быть он. Это просто моя непрожитая скорбь, выплеснувшаяся наружу, принявшая его черты. Или игра света. Или усталость. Тысячи объяснений, и все они были логичнее, безопаснее, чем то, во что боялось поверить моё безумное, израненное сердце.

Я поднялась, ноги были ватными. Один, последний раз я посмотрела на ручей. Вода уже успокоилась, в ней отражалось только тёмное небо и силуэты сосен. Никаких золотых глаз.

Развернувшись, я почти побежала обратно к дому, к свету в окне, к ворчанию Ягини, к простой, грубой реальности деревянных стен и травяного чая. К чему-то, что можно было потрогать и понять. Кот с цветком — это уже было слишком. Видение в ручье — это перебор. Это был знак, что мой рассудок на пределе, что разломы не просто дают силу, но и забирают покой.

Я влетела в дом, захлопнув дверь, и прислонилась к ней спиной, пытаясь успокоить бешеный стук сердца. Ягиня, сидевшая у стола и чинившая что-то, подняла на меня взгляд.

— Чего припустила, как ошпаренная? — спросила она, отложив шитьё. — Кого в ручье увидела, русалку?

— Ничего… просто темно. Показалось, — выдохнула я, не в силах объяснить ту леденящую вспышку — образ в воде.

Она изучающе посмотрела на меня, но лишь хмыкнула.

— Разломы шутят. Не корми их своим страхом. Чай пей, успокоительный, на столе стоит.

Я кивнула и направилась к столу, к кружке, где светился Лунный Шёпот. Его холодный свет теперь казался зловещим.

Ягиня, допив свою чашку, вдруг отложила её со стуком.

— Так, слушай сюда, Маш. Я завтра еду в город по делам. Навестить сестру, она там обосновалась. Ты сиди и смотри — не уходи никуда далеко. А лучше вообще из дома не выходи.

Я вздрогнула, оторвавшись от созерцания цветка.

— А что? Кто-то может прийти?

— Ну, мало ли всяких, — буркнула она, избегая прямого взгляда. — Вот Волот твой шастает, золотоглазый… Да и не только он. Лес лесом, но слухи по границам ползут. Дом охраняет и никого внутрь не пустит, но ты лишний раз не искушайсудьбу. Сиди, отдыхай, силы копи. Я вернусь к вечеру.