Книга Оборванная связь, страница 65 – Рина Рофи

Дверь скрипнула. Я не подняла головы. Знала, кто это.

Ягиня вошла, прошла мимо меня к столу, поставила корзинку с кореньями. Помолчала. Потом подошла и опустилась рядом на пол, не глядя на меня.

— Ну что, выплакала? — спросила она без особой нежности, но и без упрёка.

Я смогла лишь кивнуть, сдавленно всхлипывая.

— Тяжело. Знаю. Как ножом по живому. И ему сейчас не легче. Но лучше нож, чем яд, Мария. Яд — он тихо, медленно убивает, а от ножа рана хоть заживает. Со временем.

Она вздохнула.

— Теперь твоя боль — не только твоя. Ты поделилась. С ним. И это правильно. Боль нельзя носить в одиночку, она протухает. А так… так у тебя теперь есть ещё одна причина выкарабкиваться, чтобы не зря это всё было. Чтобы его боль не оказалась напрасной. Поняла?

Я снова кивнула, вытирая лицо рукавом. Её слова не утешали, но давали точку опоры. Да, это была моя вина. Но и моя ответственность. Теперь мне нужнобыло вылечиться, собраться, найти свой путь. Не только ради себя. Ради того, чтобы его жертва — его разбитое сердце — не ушло в пустоту. Чтобы из этой боли родилось что-то настоящее, а не просто ещё один слой пепла.

Ягиня встала, потянулась.

— Ладно, хватит реветь. Встань, умойся ледяной водой из колодца. И иди ко мне. Завтрак пропустили, так хоть обед будет. А потом… потом снова за работу. Силы твои ждут. И прошлое твоё — тоже.

Она ушла на кухню, а я медленно поднялась с пола. Ноги дрожали, глаза были опухшими, на душе — выжженное поле после битвы. Но слёзы, кажется, действительно выплакались до дна. Осталась только тяжёлая,сковывающая усталость и это новое, горькое знание: я причинила боль тому, кто меня любил. И теперь должна сделать всё, чтобы эта боль не была напрасной.

Я вышла во двор, к колодцу. Вода была ледяной, обжигающей. Я умылась, смывая следы слёз, соли, слабости. Вода стекала по лицу, смешиваясь с последними, уже холодными каплями. Я подняла голову, глядя на чистое, холодное небо над соснами. Где-то там ехал он. А здесь оставалась я. С разбитым сердцем, с виной, с грузом прошлого и сломанными каналами силы, но стоящая на ногах. Готовая к следующему шагу. Какой бы трудный он ни был.

Голос Ягини, обыденный и чуть ворчливый, выдернул меня из тягучего омута скорби. Она стояла на крыльце, суя мне в руки старую плетёную корзинку.

— Да, кстати, Маш. Сходи-ка в лес, раз такая раздолбанная. Помнишь хоть, как подберёзовики-то выглядят? Не перепутай с поганками, а то отравлюсь я на старости лет.

Её тон был таким… бытовым. Как будто только что не случилось ничего важного, как будто я не разбила чью-то жизнь. Эта нормальность была как глоток свежего воздуха после удушья.

— Да… помню, — прошептала я, машинально принимая корзину.

— Вот и набери мне. Только чур, далеко не ходи! Рядом броди, в той березняке за ручьём. Чуть что — кричи, услышу. Поняла?

Я кивнула и побрела по знакомой уже тропинке. Воздух в лесу был другим — чистым, хвойным, живительным. Шаги по мягкому мху, шелест листьев под ногами, щебет птиц — всё это постепенно вытесняло гул внутренней боли. Я искала подберёзовики автоматически, глаза скользили по земле, но мысли всё ещё возвращались к Диме, к его уходящей машине, к его последнему взгляду.

И тут я почувствовала. Не звук. Давление. Тот самый, знакомый холодок в затылке, ледяную тяжесть в воздухе, которая разлилась внезапно, как чернильная капля в воде. Я замерла, медленно подняла голову.