Книга Оборванная связь, страница 55 – Рина Рофи

Я осталась лежать, глядя в потолок, а в голове, поверх гула разломов и ноющей боли, зазвучал тихий, настойчивый голос Ягини. Голос правды, которую я так долго боялась признать.

— Ягиня… я тогда останусь одна…

Я прошептала эти слова, и они прозвучали так же жалко и по-детски беспомощно, как и все мои последние признания. Я смотрела на потолок, видя не тёмные балки, а безбрежное, пугающее одиночество, которое накроет меня, если я отпущу Диму. Останется только эта боль, эта хрупкая, разрушенная сущность, и никого, кто бы принёс суши и сказал «люблю».

Ягиня обернулась от печки. Её лицо смягчилось, но в глазах не было ни капли снисхождения.

— Дурочка, — сказала она, но не грубо. Скорее, с досадой на мою слепоту. — Не останешься ты одна. Никогда. Ты же — Ходячая. Мир для тебя не одна квартира в бетонной коробке и не один человек.

Она подошла и села рядом, её шершавая ладонь легла мне на лоб, как тогда в автобусе.

— Вот вылечим тебя, силу вернём — и что? Сидеть будешь тут, на моей лавке, до скончания веков? Нет. Вернёшься в свой мир. Туда, где трава другая и небо иное. Где тебя поймут без слов. Где твоя боль — не странность, а часть общего пейзажа. Или… — она махнула рукой, — пойдёшь в другой. Их много. Ты же можешь. Это твой дар. Или твой крест. Как посмотреть.

Она наклонилась ближе, и её голос стал тише, убедительнее.

— А на худой конец… у меня останешься. В этой избушке. Будешь мне помогать, травы сушить, странников на пороге принимать. Сила разломов тебя уже признала, лес не боится. Место для тебя здесь есть. Настоящее место. Не убежище, а дом.

Она отняла руку и встала, выпрямив спину.

— Так что не бойся одиночества, Мария. Ты боишься не его. Ты боишься остаться наедине с собой. С той, кем стала. А это мы как раз и лечим. И когда вылечим, одиночество тебе будет не страшно. Потому что ты с собой поладишь. А уж компанию тогда всегда найдёшь. Или она сама тебя найдёт. Жизнь — она, знаешь ли, не заканчивается на одномчеловеке. Даже если этот человек был целым миром.

Она снова повернулась к печи, закончив разговор. А я лежала, и её слова, грубые и мудрые, медленно просачивались в сознание, растворяя ледяной ком страха. Она была права. Я боялась не быть без Димы. Я боялась быть с собой. С этой опустошённой, напуганной, неузнаваемой версией себя.

Но Ягиня предлагала не просто «остаться у неё». Она предлагала путь. Возвращение к своим истокам. Или поиск новых. Или просто — место, где можно быть собой, не притворяясь. Дом, а не укрытие.

Это было страшно по-другому. Не панически, а… ответственно. Как стоять на краю пропасти, зная, что за ней — не пустота, а бесконечность неизведанных дорог. И чтобы шагнуть, нужно отпустить хлипкий мостик, по которому я перебиралась все эти годы.

Я закрыла глаза, чувствуя, как новая, тихая решимость начинает прорастать сквозь трещины в душе. Ещё не сила. Ещё не уверенность. Но семя. Семя выбора. Не между Димой и прошлым. А между жизнью в чужой сказке и своей, пусть и страшной, но настоящей правде.

Язык казался ватным, слова выходили тихо, но искренне, из самой глубины той свежей, болезненной пустоты, что образовалась после «разлома».

— Спасибо.

Ягиня, возившаяся у печи, обернулась, бровь поползла вверх в немом вопросе.

— Ой, за что спасибо-то? За то, что тебя с лавки не слезать заставила и силой изнутри вывернула?