Книга Оборванная связь, страница 53 – Рина Рофи

Ягиня подошла с мокрым, прохладным полотенцем и без церемоний вытерла мне лицо.

— Ну вот. Первый пролом сделали. Теперь оно хоть дышит немного, а не гниёт заживо. Отдохни. Через час ещё на десять секунд. Медленно, но верно. Пока все эти твои самострельные завалы не разгребём.

Она отошла к печи, что-то там начала возиться. А я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как по щекам текут слёзы, смешиваясь с потом. Это были слёзы не от боли. Хотя боль была адская. Это были слёзы от… освобождения. От ужасающего, мучительного, но освобождения.

Впервые за 180 лет я почувствовала не просто пустоту. Я почувствовала разрушение. Разрушение своей собственной тюрьмы. И это было страшнее всего, что я знала. Но и… единственным путём вперёд. Тело всё ещё отдавалось глухой, ритмичной болью, будто после изнурительной тренировки несуществующих мышц. Я лежала, пытаясь уловить новые, странные ощущения в груди — не пустоту, а некое болезненное, свежее пространство. И в этот момент в кармане куртки, брошенной на лавку, завибрировал телефон.

Звук был таким неожиданным, таким чуждым этой избушке с гулом разломов и запахом трав, что я вздрогнула. Ягиня, стоявшая у стола, лишь бросила на телефон короткий, оценивающий взгляд и отвернулась, будто давая мне пространство.

Я с трудом дотянулась до куртки, вытащила телефон. Экран светился уведомлением.

Дмитрий:Любимая, как ты? Скучаю.

Простые слова. Обычные. Такие, какие он писал всегда, когда мы были в разлуке. Они врезались в мой воспалённый, растрёпанный внутренний мир, как крик из другого измерения. Мира, где есть «скучаю», «любимая», «работа», «дачка». Мира Димы. Моего… пристанища.

Я уставилась на экран, пальцы замерли над клавиатурой. Что ответить? Правду? «Дим, меня только что изнутри вывернули древней магией, я лежу, истекая потом, и пытаюсь собрать в кучу обломки собственной души»? Нет. Этого он не поймёт. Не должен понимать.

Я сглотнула, чувствуя, как горло пересыхает. Сделала вдох, пытаясь вернуть контроль над дрожащими пальцами. И набрала:

Я:Всё хорошо.Бабушке по соседству помогаю, домик ей поправляем.

Ложь. Ложь, которая звучала так естественно в нашем с ним мире. «Бабушка». Почти правда. «Помогаю». Если считать «помощью» лежание на лавке после энергетического штурма. «Домик поправляем». Ну, я здесь, в её доме. В каком-то смысле.

Я отправила. Почти сразу пришёл ответ — он, видимо, ждал.

Дмитрий:Молодец) Только не перетрудись. Завтра постараюсь вырваться на пару часов. Привезу гостинцев.

Я почувствовала острый, колющий укол вины. Он заботился. Он скучал. Он верил в эту простую, немудрёную историю. А я… а я была здесь, в месте, где пахло серой из разломов, а старуха-стражница только что обвинила меня в «кощунстве над самой собой». И вместо того, чтобы с тоской думать о Диме, я с тоской думала о золотых глазах и о той части себя, которую только что пытались воскресить силой.

Я:Хорошо) Буду ждать. Не торопись, дела важные.

Ещё одна ложь. Я не хотела, чтобы он приезжал. Не сейчас. Не пока я такая — разбитая, с мокрыми от слёз и пота волосами, с открытыми ранами на душе, которые он даже не способен увидеть.

Я положила телефон экраном вниз на лавку. Звук уведомления был отключён. Я снова закрыла глаза, но теперь уже не могла отключиться от внутренних ощущений. Где-то там, под слоем новой, острой боли от «разлома», теплилась тихая, знакомая боль вины. Вины перед Димой. Перед тем простым, тёплым миром, который он олицетворял и который я снова предавала, шаг за шагом возвращаясь к той, кем была раньше. Кем бы я ни была.