Книга Оборванная связь, страница 35 – Рина Рофи

— Да. Его отец Артамаэль… отправил его на границу. И он не вернулся.

Ягиня фыркнула, и в звуке было что-то вроде презрения.

— Артамаэль, — произнесла она имя, будто выплёвывая косточку. — Старая гнилая шишка. Всю жизнь только и делает, что ломает то, что само по себе расти не хочет.

Она помолчала, разглядывая меня.

— Ну, и ты, глупышка, всю свою светлую силу вместе с ним в могилу положила? Так нельзя.

Она потянулась к своей холщовой сумке, начала в ней что-то шуршать.

— Силу — это потом. На разломах. Сначала тебе отвар для сердца надо. Не для того, что стучит в груди, а для того, что ноет. Чтобы хоть немного отпустило. А то совсем иссохнешь, в прах превратишься, и никакие порталы тебе не помогут.

Она вытащила небольшую, потемневшую от времени деревянную фляжку и протянула еёмне.

— На, выпей глоток сейчас. Не бойся, не отравлю. От тоски, от тяжких дум. Чтобы спать могла, не просыпаясь.

Я взяла фляжку. Она была тёплой на ощупь. От неё пахло не спиртом, а лесом после дождя, тёплой землёй, горьковатыми травами и чем-то ещё — слабым, древним сиянием.

Я посмотрела на Ягиню. На её спокойные, всё понимающие глаза. И впервые за долгие-долгие годы почувствовала не панику от того, что меня «раскрыли», а странное, щемящее облегчение. Кто-то видел. Не Дима с его заботой, но непониманием. А кто-то видел самую суть боли. И не боялся её.

Я открутила крышку и сделала маленький глоток. Напиток обжёг горло не алкоголем, а какой-то внутренней теплотой, которая тут же разлилась по всему телу, смягчая острые грани боли в груди. Это не было исцелением. Это было… перевязкой. Остановкой кровотечения.

— Спасибо, — хрипло сказала я, возвращая фляжку.

— Не за что, — она убрала её обратно в сумку. — Доедем, увидишь мой домик. Поговорим ещё. И насчёт силы… сама решишь. Но помни: мёртвого не вернёшь, а себя погубить — грех пострашнее. Он бы не одобрил, твой-то демон.

Она снова отвернулась, будто сказала всё, что хотела. А я сидела, чувствуя, как по жилам разливается странный, лесной покой, и смотрела в темноту уже не со страхом, а с тихим, осторожным ожиданием. Возможно, Добрянка — это не просто глушь. Возможно, это именно то место, куда меня привела не просто случайность, а сама уставшая от бега душа.

Автобус, фыркнув, оставил нас на обочине пыльной дороги у таблички «Добрянка». Воздух пах хвоей, сырой землей и далёким дымком печи. Тишина после грохота двигателя была оглушительной.

Ягиня ловко спрыгнула на землю, её движения были удивительно ловкими для «старушки». Я потянулась к её неказистой холщовой сумке.

— Давайте, я помогу донести.

Она обернулась и ткнула пальцем мне в грудь, точнее, в то место, где под курткой было пусто и холодно.

— Ты себе сначала помоги, — сказала она не без суровости, но глаза её светились чем-то вроде заботливой досады. — Вечером жду к себе. Как стемнеет. Домик у старых сосен, с резными ставнями — не пройдёшь мимо. Побеседуем.

Она повернулась, чтобы уходить, но на полпути обернулась ещё раз. Её взгляд стал пронзительным, серьёзным.

— И помни, милочка: твой муж не хотел бы тебе такой участи.Высушиться, потухнуть, бегать как затравленный зверёк. Я его не знала, но про таких, как он, слышала. Гордые. Сильные. Любили сильно. Таким не по нраву, когда их любовь в прах превращают.