Книга Гримуар Скверны, страница 91 – Таша Вальдар

Алиса сидела, прижавшись спиной к холодной, шершавой стене, отгородившись от него невидимым, но ощутимым барьером. Однако напряжение, исходившее от неё, было иного свойства — не прежняя стальная, отполированная стена, а тяжёлая, проржавевшая броня, под которой скрывалась невыносимая, копившаяся годами усталость. Знание, добытое в архивах, требовало её мозгового штурма, но её собственный процессор был перегружен личными бурями.

— Держи, — Марк протянул ей открытую банку консервов. Его движение было лишено прежней агрессии, лишь усталая, почти автоматическая практичность выживальщика, выполняющего необходимый ритуал.

Она молча взяла, их пальцы не соприкоснулись, но он почувствовал мимолётную волну тепла от её кожи — крошечный, невольный признак жизни.

— Спасибо.

Он лишь кивнул, отломил себе кусок безвкусного, похожего на картон концентрата и уставился на огонь, в котором горели не просто щепки, а призраки их прошлого, иллюзии и взаимные обиды. Тишина была густой, но не враждебной. Она была общей, выстраданной, как ночь перед приговором. И в этой общей тишине слова рождались сами, вызревая под чудовищным давлением недель молчания и лет душевного одиночества.

— Я не собирался извиняться... — его голос прозвучал хрипло, пробиваясь сквозь ком в горле. — Извинения — это для тех, кто верит, что можно что-то исправить, вернуть, как было. Мы с тобой прошли ту черту, где слова ничего не стоят. Они просто... звук. Шум на фоне того, что мы сделали друг с другом. Пустые символы.

Алиса не ответила, не пошевелилась, но он физически ощутил, как её внимание сфокусировалось на нём, тяжёлое и безразличное, как взгляд патологоанатомана вскрытии, фиксирующего повреждения.

— Но есть вещи, которые требуют констатации, — продолжил он, глядя, как языки пламени лижут сухую ветку, превращая её в пепел. — Факты. Первый факт: ты была права. На стриме. Я был примитивен. Моё сообщение было жестом животного, которое не умеет иначе показать интерес, кроме как укусить, пометить территорию. Я пытался произвести впечатление единственным способом, который знал — демонстрацией силы, которая была лишь компенсацией внутренней дыры. Грубо. Топорно. Получил адекватный ответ. И это было... справедливо.

Он бросил в огонь щепку, наблюдая, как вспыхивает смола, выпуская едкий, чёрный дым.

— Второй факт: здесь, в этом аду, я первое время цеплялся за ту ненависть, как за спасательный круг. Она была простой. Понятной. А потом я увидел, что твоя холодность — не поза. Это сталь, закалённая в таком же аду, что и моя ярость. Только ты свою боль превратила в щит, а я — в дубину. И это... разозлило меня. Не на тебя. На несправедливость. Потому что глядя на тебя, я видел всё, чем мог бы стать, если бы не выбрал самый лёгкий путь — путь разрушения. Ты была моим кривым зеркалом, в котором отражалось всё, что я в себе подавил и испоганил.

Он помолчал, собираясь с мыслями, подбирая слова, к которым никогда не прикасался, как сапёр обезвреживает мину.

— Мой отец... он не воспитывал меня. Он... инвестировал. Как в высокорисковый, но потенциально окупаемый актив. А когда актив ломается... его либо чинят жёсткими методами, либо списывают в убыток. Без эмоций. Это был наш семейный контракт. Бокс — для дисциплины и умения терпеть боль. Бизнес-курсы — для стратегии и хладнокровия. Даже мои стримы, моя ярость на камеру, для него были лишь «нестандартным маркетинговым ходом», пиаром. Когда в шестнадцать я проиграл свой первый серьёзный спортивный турнир, он не спросил, что случилось, не увидел сломанной руки. Он посмотрел на меня тем своим взглядом аналитика и сказал: «Неудачники не едят за моим столом». Я три дня ночевал в спортзале, отрабатывая удар, который провалил. Не чтобы победить в следующий раз. Чтобы просто... иметь право вернуться домой. Чтобы он снова на меня посмотрел. Хотя бы как на исправленный актив.