Книга Гримуар Скверны, страница 64 – Таша Вальдар

Бред. Чёртов бред. Это лихорадка говорит, — отмахивался он, когда в голову прокрадывались мысли, что её упрямство восхищает его, что её незащищённость в ту пьяную ночь вызвала не только злорадство, но и щемящее, непривычное чувство, похожее на желание... защитить? Нет, обладать. Только обладать. Взять то, что никто не трогал, и оставить свой след, свой шрам. Чтобы она никогда не забыла, комупринадлежит.

Но лихорадка приносила с собой не только мысли. Она приносила видения. Искажённые, обрывчатые кошмары, в которых щупальца из шахты были сплетены из её волос, а её голос сливался с тем шёпотом, что он слышал в бою.

«Сломай её... или она сломает тебя... стань сильнее... дай нам её страх...»

Он просыпался с криком, в липком поту, и в первые секунды не мог понять, где он, и чей силуэт вырисовывается в темноте — твари или её.

Алиса держалась на расстоянии, выверенном и безопасном. Её взгляд был холодным и отстранённым. Но она приносила ему воду и еду. Молча. Ставя миску на пол у его постели, как будто кормя дикого, непредсказуемого зверя в клетке, боясь даже малейшего прикосновения.

— Что, Лиска, боишься подойти ближе? — хрипел он в один из таких моментов, когда жар сжигал его изнутри и заставлял видеть демонов в тенях. — Боишься, что тронешь — и я снова напомню тебе о твоих слёзах? О том, как ты дрожала?

Она останавливалась у выхода, не поворачиваясь, её силуэт был строгим и неприступным.

— Я боюсь заражения. От тебя воняет гнилью. И трусостью. Ты весь пропитан этим.

Он захохотал — резко, болезненно, и этот звук больше походил на предсмертный хрип.

— Трусостью? Я тебя спас, а не наоборот! Моя кровь за тебя пролилась!

— И с тех пор только об этом и твердишь. Как заведённый. Настоящие мужчины не ноются о своих подвигах, как мальчишки, жаждущие похвалы. Они просто делают своё дело и идут дальше. Они не требуют платы за простой инстинкт выживания стаи.

Её слова вонзились глубже любого клинка, попав точно в незащищённое место его гордости. Он замолчал, сжимая простыню в лихорадочных кулаках, ненавидя её за её правоту. Она ушла, оставив его в гнетущей тишине, нарушаемой лишь его тяжёлым, свистящим дыханием.

Но на следующий день, после своих ночных размышлений, она пришла с другим выражением лица. Не смягчённым, нет — всё так же собранным и строгим. Но в её глазах не было прежнего ледяного отстранения. Была усталая решимость, как у хирурга, который знает, что операция необходима, как бы он ни уставал. Она принесла не только еду, но и тряпку и миску с мутной, но чистой водой, пахнущей дымом и кипятком.

— Перевязку нужно сменить, — сказала она, и в её голосе не было прежней язвительности. Это был констатация факта. — Гнойпошёл. Если не чистить, начнётся гангрена.

— Не трогай меня, — прошипел он, отворачиваясь к стене, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от стыда и слабости.

— Хочешь сдохнуть? Пожалуйста. Но сделай это после того, как мы выберемся из этой дыры. А пока ты мне нужен живым. Хоть какая-то польза от тебя.

Он хотел огрызнуться, бросить в ответ что-то ядовитое, но волна слабости и головокружения накатила с новой силой. Он лишь с ненавистью наблюдал, как она подходит, как её тень падает на него. Её пальцы, холодные и точные, разматывали старую, пропитанную сукровицей и гноем повязку. Он ждал, что она сделает ему больно, назло. Ждал повода для новой вспышки ярости, которая хоть ненадолго вернёт ему ощущение силы.