Книга Гримуар Скверны, страница 62 – Таша Вальдар

После того, как он написалей в личные сообщения, у неё подскочил пульс. Глупый, девичий, предательский всплеск надежды, который она тут же попыталась задавить цинизмом.

«Очередной мажор, решивший поохотиться на стримершу», — твердила она себе, но пальцы сами листали его профили, выискивая новые фото и видео, вглядываясь в его улыбку, пытаясь найти в ней что-то настоящее, что-то, что оправдало бы этот внезапный, нелепый трепет.

А потом — паника. Острая, леденящая, парализующая. Его было слишком... много. Слишком яркий, слишком громкий, слишком опасный. Он был из другого мира — мира денег, хаоса, бесшабашности и той самой грубой мужской силы, которая одновременно и притягивала, и пугала до потери пульса. Он мог сломать её. Растоптать её хрупкую, как стекло, защиту, которую она выстраивала годами, с самого того дня, когда поняла, что самые страшные монстры — не под кроватью, а в тишине пустого дома.

Она вспомнила свой первый миллион просмотров. Триумф. Ликование. А потом ночь, когда она, проснувшись от кошмара, в полной тишине своего лофта поняла, что ей некому позвонить. Не потому что некого — были коллеги, пиарщики, виртуальные «друзья». А потому что некому. Ни одного человека, который бы взял трубку в три часа ночи не потому, что она «Лисёнка», а потому, что это Алиса, и ей плохо.

И её ответ в прямом эфире... это был не триумф. Это был акт панической самозащиты. Жестокий, превентивный удар. Унизить его, выставить посмешищем, чтобы он отстал. Чтобы заглушить эту дурацкую, неподконтрольную часть себя, которая смотрела на его сообщение и думала:

"А что, если?.. Что, если он правда другой? Что, если за всем этим шумом и бравадой скрывается кто-то, кто увидит не бренд, не образ, а... меня?"

Эта мысль была страшнее любого хейта. Потому что она вела к риску. А рисковать сердцем её научили больнее, чем рисковать виртуальной репутацией.

Теперь «что, если» стало её кошмарной, повседневной реальностью. И этот человек, которого она так панически боялась и который так удивительно, необъяснимо привлекал её, был здесь. Рядом. Дышал с ней одним спёртым воздухом. И он ненавидел её. По-настоящему, горячо и убедительно.

И самое ужасное, самое постыдное — эта ненависть, эта вечная война, начала будить в ней что-то ответное. Что-то тёмное, цепкое и пугающе живое. Когда он сегодня, срыком, бросился под удар щупальца, подставив своё тело... она не почувствовала простого облегчения. Она почувствовала яростный, животный прилив чего-то горячего и липкого, схожего с тем чувством, когда она поглощала боль поверженных тварей. Не благодарности. Причастности. Связи. Чувства, что их жизни, их боли, их ярость сплелись в один тугой, неразрывный узел.

Он был ранен. Из-за неё. Его кровь пролилась за то, чтобы она жила. И часть её, та самая, которую она так старательно душила, снова запросила голоса, шепча на ухо: «Он рискнул собой. Для тебя. Не для «Лисёнки». Для тебя. Он видел смерть, летящую к тебе, и предпочёл получить её сам».

А потом он разрушил всё это, все эти надежды, хрупкие чувства, одним своим ядовитым шёпотом. Напомнив ей о её уязвимости. О её пьяном унижении. О том, что между ними нет и не может быть ничего, кроме этой токсичной, разрушительной игры.

По щеке скатилась предательская, горячая слеза. Она смахнула её с яростью, с какой смахивала кровь тварей с клинка после боя. Она не могла позволить себе это. Ни слезы, этой роскоши слабых, ни эту глупую, предательскую зарождающуюся привязанность к своему мучителю.