Книга Гримуар Скверны, страница 66 – Таша Вальдар

А он... он вёл себя именно так, как она и боялась. Как последний подонок, который пользуется уязвимостью, чтобы ударить больнее. Чтобы доказать своё мнимое превосходство, потому что по-другому обращаться с женщиной он не умел. Потому что за всей его бравадой скрывался тот самый испуганный мальчишка, который орал в камеру после турнира, пытаясь криком заглушить собственную неуверенность.

В полубреду, на грани сна и яви, ему снова привиделось её лицо — не то, что сейчас, а то, с экрана. Холодное, прекрасное и недосягаемое. И он понял, чтос самого начала хотел не просто унизить её. Он хотел сорвать с неё эту маску. Увидеть, что скрывается за этим ледяным фасадом. Прикоснуться к тому огню, что горел внутри. И теперь, когда он увидел — одинокую, ранимую и до безумия сильную девушку, — он не знал, что с этим делать.

Кроме как продолжать ломать её дальше. Потому что если он остановится, ему придётся признать, что он хочет не сломать, а... защитить. Прикоснуться. Обладать. Не как трофеем, а как... равной. И это было страшнее любой ненависти. Потому что по-другому он уже не умел. Его мир состоял из силы и подавления. И он боялся, что любое иное чувство сделает его уязвимым. Слабым. Таким, каким он был сейчас перед ней — беспомощным, нуждающимся и до жути благодарным за её прохладную руку на своём пылающем лбу.

Задание было настолько простым, что отдавало откровенной, унизительной издевкой. «Проверить шум в северо-восточном тоннеле, — бросил Горн, даже не глядя на них, его внимание было приковано к карте, испещрённой отметками о потерях. — Скорее всего, обвал. Завалите проход, если опасно».

Марк молча кивнул, сжимая кулаки. Он чувствовал себя расходным материалом, и это жгло сильнее, чем незаживающая рана на спине. Но что жгло еще сильнее — это воспоминание о том, как Алиса несколько дней назад попыталась подойти к Горну с расспросами. Она хотела узнать о природе Скверны, о «Певце Бездны», о том, что им известно о «Гримуаре». Но Горн, обычно холодный, но прямолинейный, намеренно избегал её. Он отворачивался, когда она приближалась, поручал ей самые бессмысленные задания или внезапно вспоминал о срочном деле, едва заслышав её шаги. Это было не похоже на обычную подозрительность. Это было похоже на указ свыше. Словно кто-то приказал ему не пускать её к информации. Или он боялся произнести какую то правду вслух.

Он не видел в них бойцов. Видел мусор, дешёвую рабочую силу для самой чёрной и бессмысленной работы, чьи жизни стоили меньше, чем патроны для его ветеранов.

Они шли в гробовом, давящем молчании, нарушаемом лишь скрипом их подошв по грубому камню и тяжёлым, несинхронным дыханием. Воздух между ними был густ, как кисель, от невысказанных слов, от воспоминаний о пальцах на ране, о шёпоте в темноте, о том хрупком мостике, что они едва не перешли. Рана на спине Марка ныла тупым огнем, вызывая в памяти не боль, а образ её пальцев — то ли врачебных, то ли карающих, то ли... чего-то ещё, о чём он боялся думать. Он шёл впереди, вглядываясь в сумрак, каждый нерв напряжён до предела, спина была щитом и одновременно мишенью. Её присутствие за спиной было как прицел снайпера на затылке, мурашки бежали по коже от этого незримого взгляда, от этого молчаливого суда, который она над ним вершила каждым своим вздохом.