Онлайн книга «О чем смеется Персефона»
|
– Шалабаев, как самочувствие? – сказал совсем рядом прохладный металлический баритон. – Он пока не разговаривает, Виктор Матвеич. Ждем, что сойдут отеки и на днях вернется зрение. – Непременно вернется все. Сильнейшая контузия, надо продолжать неагрессивную терапию и просто дать время на восстановление. – Над самой головой шепотком перелистнули страницу. – Вы меня слышите? – Цепкие пальцы схватили за плечо, потрясли. Ого-го! Это же к нему, про него самого! Ипполит Романович замычал. Прохладный баритон обрадовался: – Вот и замечательно. Все слышит. На днях заговорит. Голоса зазвучали сбоку – вероятно, подвергали допросу того, чья борода поседела, а ума прибавилось, к вящему неудовольствию хозяина. Впрочем, из беседы не следовало такого вывода, Ипполиту Романовичу показалось, что сосед не должен печалиться: он до сих пор пребывал отменным дурнем. После сна и еды, которую подносила в ложке некая запашистая особа, в глаза заплыл туман, отодвинув в сторону беспросветность. Только наметилась интересная игра в отгадывание теней, как тяжелым одеялом навалилась усталость и отправила в гости к Морфею. Во сне приходила красивая восточная женщина, он называл ее по имени, ласкал, укладывал в постель… Радости на этом заканчивались. Потом приходилось лазать по бесконечным горам, что-то искать. Иногда ему помогал Афанасий Шапиро, Ипполит его сразу узнал. Возвращался он снова к той самой женщине в надежде досмотреть сон до пикантного, но опять не получалось: кто-то звал на двор, в поход, в Москву. Пробуждение не было лишено приятности: туман вился живописными клубами, сквозь которые просвечивало зеленое небо. Присмотревшись, он понял, что это потолок. Сосед оказался одноглазым и вовсе не таким уж глупым. Через несколько дней вернулась речь, но куда-то подевались связные мысли. То есть Осинский не желал их произносить вслух. Государь император отрекся от престола, к власти пришла чернь, Германия снова напала на Россию, а к нему самому публика обращалась как к некоему Шалабаеву и полагала, что он прожил на этом свете целых шестьдесят шесть лет. Утешением служили сны, в которые с похвальной частотой наведывалась сказочная красавица, иногда с младенцем на руках или даже в окружении нескольких детей, она соглашалась уединиться с ним в спальне, раздевалась, прижималась, но до самого сладкого почему-то никогда не доходило. Впрочем, со временем она стала все чаще отворачиваться, а несколько ночей подряд вообще не пожелала разоблачаться и выглядела скучной – наверное, разочаровалась в нем. Его выписали из госпиталя весной сорок шестого. Улицы разгромленной Праги пугали разбросанными гильзами, отвалившимися кусками стен, раздавленными, как игрушечные, автомобилями. В голове медленно вспухала туча, сердце заколотилось бесноватым летним дождем. Неказистая телега отвезла всех счастливчиков к вокзалу, оттуда отбывал состав в Российскую империю… нет, в Советский Союз. За это время Осинский кое-что припомнил, кое-чему отказался поверить, посчитав это плодом контуженного сознания, кое-что хотел бы позабыть, да не получалось. Некоторые эпизоды прожитого ему добросердечно подсказали соседи и веселый поручик… нет, лейтенант… с папками. Например, про победу над Гитлером, про службу военкором, про коллег и солдат, с которыми ехал на полуторках, шел пешком, сидел в окопах. Теперь он уже затруднялся утверждать, своими ли видел глазами или старательно додумал чужие рассказы. Так или иначе, жизнь продолжалась, и ему следовало прибыть в Москву к семье. |