Книга О чем смеется Персефона, страница 169 – Йана Бориз

Любопытным развлечением угостили барона, а вместе с ним и всех горожан казаки Семиреченского войска: щегольски разодетая молодежь инсценировала взятие снежного городка в Малой станице. Летали метлы, свистели нагайки, грозно пыхали холостые ружья, тяжело шлепались комья снега. Знамя ледового городка блюла разряженная в камчатный сарафан и расшитую тесьмой телогрею красавица казачка, ее оберегали, отгоняли прочь чубатых охотников бойкие подруги, все на подбор румяные, востроглазые и белозубые. За приз бились потешные полки мужской гимназии, городского имени генерала Колпаковского училища, просто пришедшие на гульбище парни. Казачья братва рвалась в снежные ворота, брала на абордаж обледенелые стены. Свист, топот, хохот, беззлобный и веселый мат, чавканье лошадей и бульканье забористой самогонки из-под армячка – все это сливалось в единый глас народного празднества – лихого, разнобойного и пьянящего. Осинский ни минутки не взгрустнул, что не застал праздника ни в Москве, ни в Санкт-Петербурге: там он терялся в чванливой толпе, а здесь его замечали и загодя распахивали объятия.

Кебирбану в отличие от венчанной супруги не приедалась, только становилась слаще и нежнее. Она многому выучилась за это время, купила себе два европейских платья и теперь могла вполне сойти за его спутницу. С удивлением и радостью Осинский понял, что на самом деле влюблен в эту чудесную степную ласточку, что ему уже все равно, имело ли место колдовство и какое именно. Даже если это оно, то пусть продолжается, пусть овевает его разноцветным опахалом, пусть поет канарейкой, кормит с ладони пахлавой, водит по запретным тропинкам, звенит шолпами, шуршит шелками. Но вернее всего, что это не то колдовство, о каком предупреждал болтливый Хаким, это чародейская любовь его заворожила – закружила, одурманила и забрала в плен, как и положено. Тогда все на своих местах, пусть так и пребудет и никогда не заканчивается.

В сентябре, в день всесветских бабьих именин, в Верном намечались сельскохозяйственная и промышленная выставки, поэтому он не поехал в Москву, отоврался очередным письмом. В четырнадцатом снаряжалась наконец Вторая Туркестанская экспедиция, к которой он изначально намеревался присоединиться. За этот год городок разгулялся, прибавилось автомобилей, поднялись новые срубы, подровнялись и обросли каменной чешуей арыки. Теплый климат обещал еще одну ласковую зиму, а весной он соберется в поход, накупит снаряжения и провизии, наймет транспорт. На обратном пути точно следовало вернуться со всеми в центр, в Москву, иначе его потеряют, станут искать, найдут, и тогда придется худо. Перед глазами вставала строгая Аполлинария Модестовна, и сухая ветка в горле когтила, рвала на части еще не сказанную ложь. Как он на нее взглянет? Что соврет? Чем прикроет равнодушие и раздражение, свою тоску и стремление снова умчаться подальше и не возвращаться подольше? Расставание с Кебирбану загодя тяготило, но он твердо решил обо всем ей рассказать и наказать, чтобы ждала.

Его дом стоял, занавесившись праздничной сиренью, в саду скучал стол под голубенькой скатеркой, вокруг него собрались стулья, рядом присел самовар. Кебирбану выбежала из дома, едва он отворил калитку. Ее щека прижалась к его уху, такая теплая и вкусная, пахнущая мылом и немножко нежным потом.