Книга О чем смеется Персефона, страница 148 – Йана Бориз

Степан Гаврилович задержался у себя из-за поломанной машины, она прибудет с минуты на минуту, и разговору конец. Осталось потерпеть совсем немного. Он не желал встревать между женой и дочерью, такими похожими, такими непримиримыми. Однако деваться некуда, потому что жить под обстрелом изрядно надоело и пора уже вылезать из окопов. Он честно тащил свой воз – служил верным, добычливым, респектабельным и покладистым мужем. За это Тамиле – а служил он по-настоящему только ей одной – надлежало лишь отдавать приказания Лидии Павловне и воспитывать детей. Что в итоге? У Кима – опера, у Влады – балет. Жена не соизволила разобраться с одним-единственным вопросиком в длинной семейной повестке. Теперь всем придется заниматься ему самому.

Чумков подошел к окну, перегнулся на улицу и в сердцах сплюнул. Дочь посмотрела на него озадаченно, но без испуга.

– Ты не хочешь все честно рассказать матери? – спросил он не оборачиваясь.

– Что именно рассказать?

– Как я понимаю, вся эта колбасятина между вами из-за Игната? Она не знает, да? – Он медленно повернулся. Солнце светило ему в спину, перед окном стоял силуэт без лица, как в театре теней.

Влада опешила, раскрыла рот, но ничего не сказала. Пришлось съесть всухомятку все заготовленные отпирательства, обличения и колкости. Она тихонько, полушепотом спросила:

– А… а ты откуда знаешь?

Степан Гаврилович не стал растолковывать, что Игнат воевал в его корпусе, под его началом. И о том, что все солдатские письма проходили эдакую карантинную обработку, только вместо санитаров ими занимались политруки и их помощнички. И наконец, о том, что за расположением комкора гнались не хуже, чем за медалями, поэтому он сразу же узнал, от кого именно получал свои треугольнички Игнат Елисеевич, рядовой с приемной фамилией Бахытжанов.

– Я, моя маленькая Джульетта, генерал Советской армии, мне докладывают обо всем, что касается службы, лично меня, моего дома или моей семьи. Если бы машина работала иначе, я бы сейчас садовничал или станочничал. Это механизон, его однажды сломаешь, и все встанет.

– Я… я не совсем понимаю, – промямлила Влада. Она покраснела, запуталась, уронила с полки тоненькую свечку на случай перебоев с электричеством, наклонилась, чтобы ее поднять, пока не раздавили. – А… почему ты не сказал маме?

– Докладывают мне, а не я, – усмехнулся отец. – И вообще это не ее дело… Да и не мое. Однако я совсем не угадываю, отчего эта конспиративная трясоусобица. Почему мать против? А Лидия Пална? Может, ты мне пояснишь?

– Ты… ты все знал?

– А как ты думала!

– А ему ты сказал? Игнату?

Ей казалось, что генеральский кабинет перевернулся и торчит диванными ножками вверх, грозя проткнуть насквозь крышу, а сама она застыла в полете, как шагаловские влюбленные – так и вылетит в окно, чтобы отправиться путешествовать по облакам… Отец все знал, молчал и по его поведению незаметно, чтобы возражал. Перед Владленой Чумковой засиял совершенно новый и безопасный мир, простой и отрадный. Неужели так можно?

– Нет, конечно! Ты… ты дуралейка, что ли? – хмыкнул Степан Гаврилович.

– Да, пап, дуралейка! Такое словцо смешное!

– Это не мое слово. Это такая девушка была давным-давно, любила его употреблять. С мамой твоей дружила, любви хотела. Эх… – Он прошел к своему креслу, но садиться на волка не стал, будто боялся его мертвых зубов. Покосился и устроился на диване рядом с дочкой. – Ну, что делать будем? Давай уж напрямки.