Книга О чем смеется Персефона, страница 147 – Йана Бориз

Весь следующий день Влада усердно переводила и чем больше узнавала об истории испанских влюбленных, тем сильнее убеждалась, что роман никогда не опубликуют. Зачем ей подсунули именно этот? Просто для галочки в зачетной книжке? Она для издательства еще не переводчик, просто студентка без перспектив, которой легко шлепнуть отказной текст и заставить наживать горб. Все против них с Игнатом, даже эта дурацкая книга! Со злости она набилась кашей и уселась за машинку, но успела сложить только три сомнительных предложения, как за спиной каркнула дверь и в комнате запахло маминой «Красной Москвой».

– Принесла тебе печенье. Лидия Павловна только вытащила из духовки. – У Тамилы Ипполитовны явно наличествовало прекрасное настроение.

– Мам, я же худею. Унеси поскорее назад.

– Ладно тебе худеть. Попробуй, какая вкуснотища… С корицей. – Она протянула тарелку, вместо того чтобы просто поставить на стол, но Влада в этот самый миг поднялась с табурета размять спину и опрокинула печенье на пол. Мать обиженно смотрела то на пустую посудину в своей руке, то на сердитое лицо дочери. – Я решительно не знаю, отчего ты такая злая. – Она наклонилась и принялась подбирать с пола осколки песочного теста.

– А ты?

– Что я? Я хочу как лучше.

– Врешь! Ты просто хочешь, чтобы по-твоему.

– Влада! Я же попросила сменить лексикон! – Мать никогда не рыла вглубь, к сущности, только в стороны. В этот раз она тоже поленилась выяснять, что именно должно сложиться по-ее, а не по-Владиному, и отправилась копаться в словах.

– Я тоже попросила не лезть в мою жизнь. Но тебе все равно на мои просьбы.

– Так по-русски не говорят. Правильно будет «но тебе мои просьбы безразличны». – Тамила Ипполитовна ухмыльнулась.

– Не надоело меня учить?

– Честно говоря, надоело. Вышла бы ты замуж, так я бы хоть обузу сплавила. Пусть дальше жизнь учит.

– И что? Выйду замуж и ты от меня отстанешь?

– За кого выйдешь-то? Никто ж не зовет. Один Павел Иванович, но ты от него нос воротишь.

– Та-ак… – Влада понизила голос до шипения. Растерзанное печенье осталось под столом, никто про него не вспоминал. – Так, я поняла. Ты не знаешь, как от меня избавиться. Надо тебе помогать, мать моя родная! – Она уперла руки в боки и принялась оглядывать комнату, будто собиралась немедленно съехать и прихватить с собой шкаф, вешалку или торшер, да не знала, что из этого выбрать.

– Золотце мое, ты себе помоги. Ну что я не так сказала? Принесла печенье, хотела побаловать, а ты на меня окрысилась.

– Принесла печенье, а потом сказала, что не знаешь, как меня сбыть замуж.

– Не сбыть, а выдать. Я решительно волнуюсь за твое будущее.

– Тогда я тебя успокою: скоро сбудешь меня. Я так выйду замуж, что Олеська покажется праздником.

– К-как? Зачем ты?

Мила выскочила в прихожую, вскоре раздался ее бубнеж в отцовом кабинете и в конце вполне ожидаемое:

– Владлена, пройди к отцу, он хочет с тобой поговорить.

Дочь воинственным шагом промаршировала по коридору и без стука вошла к Степану Гавриловичу.

– Пусть мать выйдет, – приказала Влада.

– Решительно нет. – Тамила Ипполитовна непременно желала присутствовать, иначе неизвестно, куда заведут эти переговоры.

– Мила, оставь нас, пожалуйста, – мягко попросил генерал, но его тон не предполагал непослушания.

Кабинет, из которого дверь открывалась сразу в опочивальню, походил не на ставку военного, а на уголок ученого: обитый зеленым дерматином диван, книжные стеллажи от пола до потолка, которые только обзаводились постояльцами, глобус, переживший три переезда и даже один пожар, что по статусу приравнивалось к кругосветному путешествию, волчья шкура на хозяйском кресле, стол с обточенными углами, толстый ковер на полу. В этой комнате собралось много мягкого и напрочь отсутствовало твердое, угловатое, железное. Окно выходило на палисадник, из него вкусно пахло довольными жизнью травами.