Книга О чем смеется Персефона, страница 134 – Йана Бориз

– Стенюшка… А это… это ничего?

– Ничего, Мила. Мы за победу душеворотом заплатили, а им… тем… это… – Он показал подбородком на изысканную добычу. – Это им уже не пригодится.

Тамила попробовала взгрустнуть и поняла, что ей не удастся. Слишком много печали прожили они за четыре года войны, больше не осталось. Зачерствела, постарела, омещанилась – сделала она вывод и принялась расставлять мебель по комнатам, а посуду по буфетам. Итак, Мила Чумкова, в девичестве Тася Осинская, в сорок пять снова зажила, как в давно почившие самодержавные времена, – изящный интерьер, прислуга, почитаемый супруг и много досуга. Наверное, судьба не зря выписывала свои кренделя, имелись у нее какие-то предопределения.

Короба с трофеями прибывали не скопом – по одному, по два. Степан Гаврилович в них что-то искал и не находил. Обнаружив в прихожей новый ящик, он спешно заглядывал в щели, досадливо крякал.

– Что-то не в порядке? – интересовалась жена.

– Да кашавасия… Хотел сделать тебе сюрпризон и не могу отыскать.

– Да бог с ним. Разве мне этого всего мало?

– Там особый сюрпризон. Ты даже не представляешь какой.

– Так скажи.

Но он лукаво подмигивал, качал головой и уходил, вернее, уезжал на службу с персональным водителем, а ей оставлял в качестве помощника личного адъютанта. Вот такая важная стала Тамила…

Они обосновались в подмосковном Троицке насовсем. Степан Гаврилович начальствовал в соседних Ватутинках – наверное, его уже не переведут по причине старости и выслуг. Лидия больше не притворялась вахтершей рабочего общежития – она оформляла пенсию по инвалидности, чтобы перебраться в Троицк насовсем. Игнат получил распределение в Ригу и с радостью его принял, теперь будет наезжать только в отпуск.

Дача Чумковых насчитывала четыре комнаты, но Мила мечтала пристроить еще две и баню, а может, даже подрастить крышу и поселить под ней мансардный этаж. Она разделила их с мужем спальню на два помещения: кабинет и опочивальню. Так и называла этим неудобным словом, как в дореволюционных романах. Дети смеялись, а муж фыркал. Идея отдельного кабинета тоже росла из прошлого, из квартиры в Старомонетном, где Ипполит Романович просиживал вечера с книгами, заметками и Ликующей Персефоной. Когда муж потешался над ее светскими замашками, она кокетливо дулась и заявляла, что генералу без кабинета не comme il faut. В своих мечтах почтенная Тамила Ипполитовна, конечно же, предназначала это пространство для сочинения славных мемуаров, но пока стеснялась заявлять об этом вслух.

Ким отпросился в военное училище, его в ближайшие годы приходилось ждать только на каникулы, а потом вообще неизвестно. Олеся сгинула в оккупации, никто не знал, жива ли она, но никто по ней и не тосковал. Неокончательная свобода от брачных уз досаждала своей неопределенностью и совсем не приносила радости. А Ярослава все равно не простила измены.

Влада поступила учиться на переводчицу, правда выбрала не немецкий, а испанский. Все шли на немецкий, чтобы в случае новой войны отправиться служить переводчиками, а она хотела просто открывать для соотечественников новые интересные книги, лучше всего про любовь.

Аполлинария Модестовна скрипела, кряхтела, но не сдавалась. Ее глаза видели слишком много, чтобы удивляться, или пугаться, или думать, что вот эта война точно последняя. Но вот и она завершилась, Аполлинария Модестовна соизволила порадоваться, правда не как окончанию глупой японской, но все же поярче, чем мирному договору по безуспешной германской: тогда ей вовсе не было дела до мировой повестки. Старая баронесса окончательно рассталась с надеждой когда-нибудь наладить дружбу с дочерью, но ей хватало и внуков. Позади остались страсти, обиды и упреки. Впереди стелилось скучное полотно одиноких лет.