Книга О чем смеется Персефона, страница 133 – Йана Бориз

За мужа она переживала меньше всего, он казался непобедимым, к тому же командный состав не ходил в штыковые атаки. Зря, конечно, думала свои мысли новоиспеченная генеральша. Просто благоверный не докладывал ей, как разбился самолет, в котором он летел, как бомба попала прямиком в блиндаж за пять минут до назначенного в нем совещания, как сошедший с ума сержант устроил беспорядочную стрельбу в лагере, как обрушился мост в Сталинграде, а потом стена в Варшаве… Одним словом, он не больно делился со своей половинкой батальными сюжетами. Вот когда назначили командовать корпусом и присвоили генерала – это да. А прочее необязательно.

Степан Гаврилович посчитал недопустимым опекать на фронте единственного сына. Он давным-давно сказал себе, что, отправляя других на смерть, должно подставлять и свою шею. Однако получилось оберечь Игната. Ким же выпутался сам: после начала войны, заставшей в московском отпуске, он, конечно, не попал в свою часть, его приписали к другой, после ранения выучился на диверсанта. Теперь он ожидаемо для отца, но к неудовольствию матери желал строить офицерскую карьеру.

Во время войны Тамилу с Владой перевозили с места на место: то ли хотели спрятать семьи командиров, то ли квартира понадобилась прибывшим ученым, то ли просто распоясался обычный российский бардак. Два тяжких года они прожили в Алма-Ате, в желтеньком трехэтажном доме на улице Калинина, которую ленинградская интеллигенция в шутку окрестила Невским. Их пристроила какая-то родня того самого командира, что отправил Кима в Москву накануне германского нападения, можно сказать спас. Миле с дочерью досталась маленькая проходная комнатка не только без зеркала, но и без шкафа, во всех остальных жили по двое, трое или четверо – все эвакуированные. Хозяева квартиры расселили у себя приехавших, а сами перебрались в зоопарк, и глупая Владка все время спрашивала, как они там жили.

Лидия Павловна с ними не поехала, она переждала войну у Аполлинарии Модестовны, и старая мадам не жужжала, они даже подружились.

Осенью сорок четвертого Тамила нашла себя рядом с Лидией и Владленой в Троицке, в просторном доме, которому требовалась основательная реновация. Ее мало интересовали детали переезда, лишь бы не на улице. И вот наступил долгожданный день, она вытерла пыль с чужого старинного зеркала, посмотрелась в него и… зря. Лучше бы не глядеть на такое отражение.

А Степан Гаврилович в самом деле не заметил в ней перемен, и вскоре старое полотно в раме заменили новеньким, из которого исчезла печальная старуха, а на ее место пришла зрелая, но все еще очаровательная Мила. Ей по-прежнему шли улыбка и тщательно прокрашенная укладка, ладная полнота, морщинки вокруг глаз, которые делали добрее и мудрее. Уже через год все совершенно преобразилось. Генеральский адъютант Павел пригнал рядовых, и дом приосанился, оброс свежей тесовой шкурой, надел жестяную шляпу, вычистил подгнившее нутро и стал наполняться прелестями. В трофейном багаже комкора Чумкова прибыли обитые шелком кресла, инкрустированные перламутром столики, старинные книги в кожаных переплетах, которые пока никто не сумел прочитать, картины, кои еще предстояло проинспектировать на предмет подлинной ценности, драгоценные фарфоровые сервизы, новенький патефон с пластинками, вышитое шелком покрывало, китайская ваза с золотым драконом, настольная лампа с витражным абажуром, даже бронзовые каминные щипцы и лопатка, хоть в доме не наличествовало никакого камина. Тамила смотрела внутрь раскрытых коробок и бледнела.