Книга Мое убийство, страница 79 – Кэти Уильямс (США)

– Дело не в этом. Это вопрос… не экзистенциального толка.

– Тогда какого?

И тут я чуть не рассказала ему о том, что поведал мне Эдвард Ранни. Потому что Дин не Герт. И не комиссия по репликации. Он не Сайлас. Он мой отец. Он знал меня еще пухлым глазастым кульком, знал меня бессловесным вопящим младенцем, знал меня, как я знала Нову – с первой клетки, с самого начала. Если у меня возникнет нужда, он ее восполнит. Это я тоже знала. Но все-таки ничего ему не рассказала. Мне не хотелось волновать его – этой ложью я утешала сама себя. Правда заключалась в маленькой паузе, которую Дин теперь делал всякий раз, прежде чем назвать меня по имени. Правда была в том, что с момента выписки он ни разу меня не навестил. В том, что он меня избегал. Я считала его отцом. Но кем же он считал меня?

– Я не помню тот день, – сказала я, – и несколько дней до него.

– Ретроградная амнезия – потеря воспоминаний, предшествовавших событию. Это побочный эффект процесса репликации. Врачи тебе этого не объяснили?

– Нет, объяснили. Мне просто интересно… Когда мы общались с тобой в последний раз? До того, как меня убили.

– В субботу, – не задумываясь ответил Дин. Разумеется, он помнил день, когда в последний раз говорил с живой дочерью.

– Я не упоминала, что кто-то меня преследует?

– Преследует? Ты имеешь в виду его?

– Я не знаю. Я ничего такого не говорила?

– Нет. Ничего.

– Не была ли я расстроена?

– Тем, что кто-то тебя преследует?

– Чем угодно. Думаю, я могла быть встревожена или огорчена.

– Ты и сейчас эти чувства испытываешь? Огорчение? Тревогу?

– Нет-нет. Сейчас – нет.

– Ладно, – сказал Дин. – Это хорошо. Это нормально.

– А тогда? В тот последний наш разговор?

– Ты была самой собой.

В сердце почему-то кольнуло. Возможно, дело было в том, как Дин это произнес.

– О чем мы говорили?

– Ни о чем. О том же, о чем и всегда.

– Например? Что, например, я тебе тогда сказала?

– Дай-ка вспомнить. Ты рассказала, что Нова научилась играть в ладушки.

– Ох! – Этот возглас вырвался у меня невольно. Я закусила губу.

– Что такое?

– Мне просто жаль, что я этого не помню.

К глазам подступили слезы. Я все еще прижималась лбом к окну автотакси. Если бы я в тот момент заплакала, слезы побежали бы прямо по стеклу. Вам когда-нибудь приходило в голову, что, струясь по лицу, слезы самоустраняются, что плач – это не что иное, как слезы, которые размазываются по коже, пока не пропадут?

– Что ж, – медленно произнес Дин, – она ведь не потеряла этот навык? Нова. Она ведь по-прежнему играет в ладушки?

Он сказал то же, что и Ферн, только другими словами: давай жить этой новой жизнью.

– Ты прав. Я и сейчас могу с ней в ладушки поиграть.

– Тогда, может, этим и займешься, Луиза? – сказал мне отец. – Поезжай домой и поиграй с ней в ладушки, а?

И я ответила ему, что так и сделаю. Что именно этим займусь.

Беременность

Мне нравилось быть беременной. Нравилось гладить свой живот, эту сферу, эту скорлупу, этот глобус в растяжках. Я слышала, как другие беременные говорят о том, что чувствуют перевороты и пинки ребенка. А я? Я чувствовала, как Нова икает внутри меня. Чувствовала каждый ее крошечный «ик!».

Ладно, мне нравились не все сорок недель беременности, далеко не все ее стороны. Мне не нравились разбухшие вены, изжога и хроническая усталость. Разве кому-то такое нравится? Впрочем, усталость мне все же немного нравилась, это чувство, когда кажется, что болтаешься у какой-то поверхности, что ты и естьэта самая поверхность. Пленка в стакане молока; жидкость, подрагивающая у кромки бокала, готовая перелиться через край.