Книга Улей, страница 205 – Тим Каррэн

– Этот важный, – сказала Шарки. Она дотронулась до мумии концом ледоруба. – Какой-то вождь, может, даже один из первых колонистов. Основатель. Кто может сказать? Но его сохранили для будущих поколений.

– А почему он лежит? – спросил Катчен.

– Похоже, упал, – сказал Хейс.

Он смотрел на это царственное чудовище и ненавидел его, как ненавидел их всех. Может, это был вождь, или царь, или один из первых совершивших перелет; может, он был архитектором жизни на Земле, но Хейс не мог его уважать. Можно закутать раздувшегося длинноногого паука в золотые ленты и дорогие кружева, он все равно будет вызывать отвращение. Ты по-прежнему будешь хотеть раздавить его. А паук, если подумать, для сознания человека гораздо привлекательней, чем то, что лежало в этом стилизованном ящике.

А Шарки не могла оторвать от него глаз. Она была зачарована им.

– Только посмотрите на этот старый лед и на то, что в нем. Как все темные и безымянные тайны древности, он заперт в этом саркофаге. Все первобытные страхи человечества, все кабалистические мифы и злые заклинания обретают плоть. Это архетип всех кошмаров и искаженных расовых воспоминаний, все сказки о ведьмах и легенды о крылатых демонах, – сказала она, глаза ее остекленели, тело дрожало. – Все то ужасное и страшное, что раса извлекла из черного котла коллективной памяти, все то непристойное, что она не смеет признать… это все здесь. Заключено в этом ужасе. Создатель расы и всех рас. И все это ждало здесь во льду возрастом во много миллионов лет. Ждало и ждало, мертвое и видящее сны, забытое сознанием, но запомненное подсознанием и мрачными преданиями человечества. Они всегда видели в снах нас, как мы видели их… потому что они были нами, а мы были ими, и теперь, о милосердный боже, миллионы лет спустя они просыпаются и требуют разум своих детей и детей своих детей…

Хейс взял ее за руку.

– Ты в порядке?

– Я… не знаю, – ответила она. Несколько раз сглотнула. – Да-да, я в порядке. Просто что-то на меня нашло.

Хейсу хотелось верить, что все, что она говорила, просто фантазия, но он знал, что это ужасная и неизбежная правда. Он чувствовал себя как дикарь перед могилой павшего жестокого бога.

Хватит.

Они все этим захвачены, и он это знал.

– Пошли, – сказал он серьезно. – Мы сюда пришли не за этим.

Он пошел первым, карабкался через плиты и низкие стены, ни на что не обращая внимания, глядя только на мертвый город. Он не хотел никаких споров. Шарки и Катчен шли за ним, и он подумал, что сейчас они пойдут за ним куда угодно.

– Посмотрите, – сказала Шарки, осветив основание полуразрушенной кладки.

Это был Гейтс.

Он был зажат между двумя камнями, несомненно упавшими сверху. Свернулся в позе зародыша, поджав колени к подбородку, лицо белое, как свежевыпавший снег, и искаженное невероятным ужасом. Из широко открытого рта текла кровь. Глаза выплеснулись на щеки желатиновыми полосами, как раздавленная медуза.

Это было ужасно. Как и все остальное.

И еще хуже, потому что чувствовались ужасные конвульсии Гейтса перед смертью. Невозможно было избавиться от впечатления, что он буквально умер от ужаса. Ни один человек не должен умирать так, одинокий, обезумевший в этой удушливой тьме, умирать безумной и безнадежной смертью, как крыса, застрявшая в сточной трубе. Кричащий, пока глаза превращаются в суп и растекаются по лицу. Когда мозг превращается в соус, а душа – в пепел.