Книга Размножение, страница 33 – Тим Каррэн

– Очень нравится. Не поймите меня неверно: у меня есть свои заботы. Ученые бывают слишком требовательны или эгоистичны, и об одном конкретном физике я думаю как о тиране.Но в целом они хорошие люди, и я с ними неплохо уживаюсь.

– Летом, – сказала Ким, – различия между учеными и обслуживающим персоналом становятся особенно заметны.

– Конечно. Но то же самое вы увидите на фабрике или на военной базе – везде, где сконцентрированы люди. Зимой бывает по-другому. Водопроводчик и ботаник играют в шахматы. Оператор тяжелой техники и геохимик мечут дротики. Так случается, когда команды меньше. Бо́льшая связанность, сплоченность.

Первую неделю Ким провела в основном с капитаном Старнсом, запуская воздушные шары в совместном эксперименте – испытании установки по изготовлению воздушных шаров-зондов на станции и в лаборатории по исследованию атмосферы. Существовало строгое расписание запусков, и Старнс старался его соблюдать.

– Для наблюдения за озоновыми дырами можно использовать спутники, но эти данные ненадежны, потому что приходится смотреть через всю атмосферу, – объяснил ей Старнс. – С шарами вы прямо на месте. Ребенком я играл с воздушными шарами и до сих пор этим занимаюсь.

На шарах устанавливались радиозонды, которые измеряли влажность, скорость ветра, давление, температуру и так далее, и специальные зонды, которые замеряли уровень озона в атмосфере. Все результаты немедленно отправлялись в обсерваторию.

Это была работа Старнса.

Профессор Борден был геоморфологом, он изучал климат. Брал образцы керна из ледникового покрова. Газы, заключенные в этих образцах, давали ученым в Принстоне детальную информацию о древнем климате.

Всю вторую неделю Ким разбиралась с тем, что делает Старнс, а потом три дня провела с Андреа Мак, аспиранткой факультета планетарных наук Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.

– Когда я сказала маме, что проведу лето – здесь у нас это зима – в Антарктике, она решила, что я сошла с ума. Сказала, что я насмерть замерзну. Я ответила ей, что такое происходит редко, – сказала Ким Андреа. – Но она все равно тревожилась. «Как ты можешь туда отправляться, когда там такое происходит с бедными людьми?» Думаю, она говорила о станции «Харьков». Но такова мама: любит сплетни и всему верит.

– Значит, вы не верите в слухи о том, что произошло на станции «Харьков»? – спросила ее Ким.

– Нет, не верю. Я ученая. Я не сомневаюсь в существовании инопланетной жизни, но мысль о том, что она есть здесь, в Антарктике, и была уже миллионы лет, что подо льдом внеземные города старше мелового периода… ну, для меня это слишком нереально.

Все эти интервью Ким записала, чтобы использовать их в «Полярной жизни». ННФ, конечно, потребует, чтобы все упоминания о «Харькове» были изъяты – из уважения к семьям про́клятой команды. Может, причина была в этом. А может, в чем-то другом.

Неважно. Даже без историй о призраках Ким была уверена, что этой зимой ей удастся получить беспрецедентные кадры. Группа небольшая, изолированная, все зависят друг от друга, и отношения будут тесными, почти интимными. Этой зимой она станет свидетельницей совершенно разоблачительных сцен.

Такое у нее было чувство.

И она оказалась права.

Голоса.

Говорят, если долго слушать ветер, услышишь голоса, может, как тебя зовут по имени. Иногда Ким даже верила в это. Особенно в такие ночи, когда ветер, проносясь над Полярным плато, звучал как крики мертвых, просящих впустить их.