Книга Размножение, страница 174 – Тим Каррэн

Никто ничего не мог сделать.

Фрая и Хорна унесло в общее помещение; они кувыркались, как дети на горке в парке. И, как кеглю, сбили Эйка; коридор превратился в аэродинамический туннель, в котором ветер дул с ревом и силой урагана. Настоящая грохочущая какофония. Все летело и вращалось в торнадо ревущего ветра.

Койл сгорбился и прищурил глаза, чтобы защититься от ветра. Свет мигал, воздух превратился в бурю пыли и кристаллов льда, гвоздей и хлопьев краски, листов бумаги и обломков дерева. Коридор не просто разлетался на части, он расслаивался.

Койл видел, как буря подхватила Лока и отшвырнула на тридцать футов. Вслед за Локом полетели Особый Эд и Ида. Бив на пять футов подняло в воздух и ударило о стену. Самого Койла понесло вместе с Гвен, и оба они столкнулись с Зут.

И закончили полет небольшой живой грудой.

Они были переплетены и прижаты друг к другу, как пилоты под действием слишком большой перегрузки. Койл никогда в жизни не думал, что может быть неприятно оказаться в таком положении с двумя привлекательными женщинами, но это было неприятно. Неприятно, потому что сила продолжала их сдавливать и он не мог пошевелиться. И неприятно, потому что ему предстояло умереть, а самое страшное – придется слушать, как вместе с ним умирают Гвен и Зут. А это было выше его сил.

Станция распадалась.

Потолок падал, стены трескались. Вещи летели и падали, они ударяли, ранили и резали людей, сыпались обломки и грязь, бумаги, пыль и мелкие ошметки краски.

И сквозь яростный, оглушительный рев бури Койл все время слышал ритмичные, пульсирующие звуки, которые гремели по всей станции, угрожая обрушить ее. А еще – резкие писклявые крики, которые были голосами Старцев, и маниакальное жужжание, с которым они расправляли крылья. Голос самого роя.

Батлер безмятежно парила в этой буре, как мошка перед окном.

Но она больше не была Батлер, не была ничем похожим на Батлер, она была яростью, ведьмой-трупом, тощей мумией, выбравшейся из песчаной могилы. Лицо ее покрыли тонкие линии, как трещины на фарфоре, соединяясь в лабиринт морщин, складок и глубоких рубцов. Полоски плоти, как размотанные бинты, летали вокруг нее. Черные губы раскрылись, раздвинулись, обнажив изъеденные десны. Маленькие кровавые волдыри взрывались по всему телу и раздувались до размера куриного яйца; лопаясь, эти волдыри разбрызгивали черную желчь.

Ее голос, напоминающий металлический скрежет, перекрыл рев бури.

– Названы! Все вы были названы до своего рождения! До рождения своей расы. Древние, древние, старше времени! Бог не будет тем, кто призовет вас! Ибо имя ваше трижды произнесут древние дивиллы! Соберитесь во имя их и отдайте им то, что принадлежит им и только им! Собирайтесь, дети, собирайтесь на жатву! Плоть и кровь, душа и дух! Вы будете унесены в пустоши и в темные пространства между ними!

И Койл знал, что был назван, как и все они.

Назван теми, кто зародил жизнь и сущность на бесплодной поверхности первобытной Земли. Что-то в нем восставало против этой мысли, но что-то гораздо более древнее признавало ее, и Койл опустил голову и ждал своей очереди быть пожатым всемогущим древним интеллектом.

Он посмотрел в сторону Батлер и увидел, что ее левый глаз раздулся, как шар, наполненный гелием, вырвался из глазницы и продолжал раздуваться, пока не стал размером с грейпфрут. Потом он взорвался с брызгами плоти, и правый глаз последовал его примеру. Остались почерневшие пустые глазницы, в которых, как красные провода, плыли нити крови. Но в глубине этих глазниц было холодное алое сияние… и Койл знал, узнавал его. Это была красная река коллективного жертвоприношения, и он чувствовал, как его влекут горькие темные воды, где он будет тонуть и извиваться. Пока из него высасывают свет и волю, чистоту и душу, опустошают и уничтожают его.