Книга Размножение, страница 116 – Тим Каррэн

Все дети боялись этого дома.

Стоукс боялся больше других.

И здесь, на дне мира, эта тварь наконец догнала его.

Со смутным, как во сне, ощущением реальности он подумал, сколько детей сожрала эта тварь за многие годы. Может, всех тех, чьи портреты печатали на пакетах с молоком[63].

Сколько детей заманила эта тварь в заброшенный темный дом-могилу, соблазнила сладостями и сказочными страшилками, скрывая свое подлинное лицо, прячась в заплесневевших, затянутых паутиной местах, поджидая возможности напасть? Дожидаясь, когда сможет показать свое разбухшее тело, множество ног, окровавленных ртов и миллиарды трупно-желтых глаз и наконец выбраться из какого-нибудь крытого прохода или сырого подвала, как в полуночном волшебном шоу из сундука фокусника… и схватить добычу.

Нежную, розовую, юную добычу.

Прижать добычу к своему скользкому волосатому туловищу, воняющему болотным газом и гнилой листвой, раскрыть свои многочисленные пасти, полные хирургически острых зубов и игл, с которых капает яд.

А потом… да, вскрыть эти теплые мешки с лакомствами, пронзить и прокусить, жевать и высасывать, не оставляя ничего, кроме крошечных изломанных хеллоуинских скелетов и лоскутов плоти, которые оно будет сшивать в лохмотья всеми этими иглами, заточенными на детских костях…

Дрожа и потея, Стоукс пытался успокоиться.

Это безумие. Я все еще сплю. Все это нереально.

И все же… это было реально.

«Это только у тебя в голове, – говорил он себе. – Это опасно, только если ты в это веришь, если позволишь себе поверить».

Но нужна ли зверю его вера, нужна ли вера топору, чтобы отрубить голову, или пуле, чтобы пробить череп? Да… нет… может быть.

«Чем сильней ты в него веришь, – прошептал в нем десятилетний мальчик, – тем сильней оно становится».

Это знают все дети, а взрослые только делают вид, что это не так. Чем сильней ты боишься, тем это опасней. Вера заостряет лезвие топора, отрубающего голову, вера становится порохом, который выбрасывает пулю, пробивающую твою голову.

А Стоукс боялся.

И зверь был реален.

Зверь знал, где он.

Зверь был там, наверху, ждал, капая слюной, и его желудки – да, у него их много – урчали в ожидании того, что скоро пожрут. Как голодный, ждущий сытный обед, зверь наслаждался каждым мгновением ожидания, точил зубы и гладил разбухшее брюхо. У зверя были злобные ярко-желтые глаза. Сейчас он спускался по лестнице, и его многочисленные ноги скрежетали на металлических ступенях.

Вспотевший и дрожащий – его бросало в жар и холод, – Стоукс открыл рот, чтобы закричать, но из него вырвался лишь скрипучий хрип. Стоукса парализовало. Он изо всех сил пытался восстановить чувствительность конечностей, насытить мышцы кровью, но результатом была только тупая боль в руках и ногах.

Тварь схватит его. Теперь он это понимал.

Черная и волосатая, она приближалась к нему. Не паук, а паукообразное существо с телом, только напоминающим паучье. Тварь была огромна, ее разбухшее тело было слеплено из «кожуры» десятков и десятков мертвых, выпотрошенных детей. Ее ноги представляли собой узкие решетки из детских скелетов, завернутых в грязный рваный шелк и склеенных паучьей слюной, ее брюхо состояло из бесплотных лиц, которые клацали зубами и кричали.

Тварь нависла над Стоуксом, все ее рты с оскаленными острыми зубами открылись, готовые расправиться с ним, и он почувствовал гнилое зловоние ее дыхания.