Книга Список подозрительных вещей, страница 155 – Дженни Годфри

Некоторые истории я стала записывать вместе со своими воспоминаниями о Шэрон, а потом сходила в новый магазин мистера Башира и купила еще один блокнот. Этот был красивее, чем предыдущий, с обложкой из ярких завитков и узоров, как в калейдоскопе; он напоминал мне о Шэрон. Своим лучшим почерком я стала писать на первой странице. Составлять список замечательных вещей. Список всего, что я любила в ней, и всех наших приключений, и всего, чем я могла бы быть похожей на нее. Когда я дошла до истории, как она учила бегать Стивена Кроутера, мои слезы закапали на страницу, сливая слова в такие же завитки и узоры, как на обложке.

Первый блокнот я убрала, а этот, новый, держала при себе.

* * *

Бывали дни, когда чувство вины становилось невыносимым.

Никто мне об этом не говорил, но я знала, что все, вероятно, винят в случившемся меня. Я и сама считала себя виноватой. Все мои попытки избежать боли поисками другого виноватого заканчивались еще более сильной болью.

В такие дни я проживала жизнь от минуты к минуте и сворачивалась калачиком в своей постели, то читая, то погружаясь в сон. В такие дни я иногда просыпалась и обнаруживала, что на стуле у туалетного столика сидит папа и читает газету или пьет чай. В то время он постоянно был рядом. Он перестал ходить в паб. Однажды я проснулась и увидела его на стуле, и с моих губ непроизвольно сорвались слова, которые я не сразу осознала.

– Пап, – сказала я, – можно с тобой кое о чем поговорить? Кое о чем важном…

Он удивленно посмотрел на меня:

– Конечно можно. А в чем дело?

– Я видела тебя. За день до того, как все случилось. С Руби.

Папа побледнел, а в следующую секунду его щеки стали пунцовыми.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал он. – Когда? Ты о чем?

Я услышала в его голосе отзвуки гнева, которые едва не вынудили меня остановиться, дабы не разжигать этот гнев, однако вспомнила, какой решительной была Шэрон, когда пыталась переубедить меня насчет списка. Нет, я не отступлю.

– Пап. Нет смысла притворяться. Я видела тебя. Я видела, как ты целовался с ней. Совсем не по-дружески. – Я чувствовала, как от возмущения мой голос звучит громче, и глубоко вздохнула, чтобы успокоиться.

Папа пристально посмотрел на меня. Я буквально видела, как он взвешивает варианты и решает, как опровергнуть мои обвинения. Я тоже смотрела на него, непреклонная снаружи и дрожащая внутри, мысленно представляя лицо Шэрон. И папа начал сдуваться, как воздушный шарик, его лицо сморщилось. Он предпринял новую попытку.

– Не знаю, что тебе там привиделось, но ты ошиблась, – продолжал настаивать он, и его взгляд метался от одного угла комнаты к другому.

– Пап, ты же знаешь, что я уже не ребенок, – устало сказала я. – Я знаю о тебе и Руби. Я знаю, что ты ходил к ней по ночам. Я знаю, что, когда ты говорил, что идешь в паб, ты туда не шел. – Мой голос начал дрожать от ярости, которую я пыталась скрыть, лицо горело.

Папа тяжело вздохнул, и мы несколько мгновений сидели в молчании, прежде чем он сказал:

– Все кончено. Честное слово, все кончено, и я очень сожалею. – Он посмотрел на меня, и его глаза блестели от невыплаканных слез.

Я была ошеломлена. Не знаю, чего я ожидала, но только не этого.

– Почему? – спросила я. У меня из глаз потоком текли слезы. – Зачем ты это сделал?