Книга Список подозрительных вещей, страница 144 – Дженни Годфри

– Как вы считаете, почему они до сих пор не поймали Потрошителя?

У Хейзел округлились глаза, и я спросила себя, не перешла ли границы вежливой беседы за воскресным обедом.

– Хороший вопрос, – сказал детектив-сержант Листер, оставшись невозмутимым; отпил вина и откинулся на спинку стула. – Иногда информации так много, что в ней трудно разобраться, – сказал он после паузы. – И тут вступают в дело эмоции. Давление со всех сторон, куча бумаг, общественность, даже Тэтчер – все это ведет к ошибкам. Этот шум отвлекает людей.

По дороге домой я размышляла над тем, что сказал сержант Листер. Мне больше не хотелось, чтобы мои чувства загоняли меня в тупик. Пусть это и трудно признать, но я должна воспринимать папу так же, как и всех подозреваемых в списке, и начать расследование. Это значит, что нужно выяснить как можно больше о том, чем он занимается и где бывает, когда его нет дома.

* * *

Я поняла, что что-то не так, как только открыла дверь. У воскресного вечера есть определенный ритм: папа сидит на диване, читает газеты и слушает радио; тетя Джин что-то напевает себе под нос, разложена гладильная доска, от стопок выстиранного белья пахнет свежестью, и этот запах смешивается с вкусным ароматом еды, приготовленной ранее; мама сидит в кресле или остается наверху, в своей комнате.

Вместо этой обычной картины в доме стояла тишина и присутствовала какая-то неподвижность, как в заброшенных зданиях – например, в Хили-милл.

– Ау? – крикнула я.

Дверь комнаты тети Джин была открыта, что тоже было необычно. Она всегда настаивала на том, чтобы все двери в доме были закрыты, и постоянно напоминала об этом мне и папе словами: «Вы что, родились в сарае?», а потом театральным жестом закрывала ту дверь, что мы оставили открытой. Я заглянула в комнату, и то, что я увидела, заставило меня похолодеть. Обычно ее комната была в безупречном порядке, все вещи были убраны с глаз долой в полном соответствии с ее натурой. Помещение всегда выглядело нежилым; создавалось впечатление, будто тетя Джин все еще считает себя гостьей, хотя и живет здесь два года. Сегодня же в комнате отсутствовали все признаки тети Джин: не было ни щетки для волос, ни очков для чтения, ни фотографии дедушки, которая в латунной рамке всегда стояла у ее кровати. Я никогда его не знала – папа говорил, что он «умер в расцвете лет» – не знаю, что это значит, – но фотографию я разглядывала много раз. Он, как и тетя Джин, держался прямо, будто палку проглотил, и был красив, как папа. Отсутствие фотографии дало мне понять, что она точно уехала.

Я на цыпочках, словно отдавая дань тишине, обошла весь дом. Готовкой не пахло, внизу никого не было, поэтому я тихо пробралась в свою комнату, отметив по пути, что дверь в комнату мамы и папы плотно закрыта – это означало, что мама там.

Несколько часов спустя, когда папа вернулся домой, он плотно затворил входную дверь, и я через перила наблюдала, как он закрыл глаза и покачал головой, прежде чем крикнуть: «Привет!» Я вышла на лестничную площадку.

– Куда уехала тетя Джин? – спросила я, не давая ему возможности заговорить первым. Я не смогла скрыть осуждение в своем голосе.

Папа заметно сник.

– Она вернулась в свою квартиру и собирается впредь жить там, – ответил он. – Из-за того, что мы планируем переезжать и все такое.