Книга Гитлер: мировоззрение революционера, страница 114 – Райнер Цительманн

И в своих застольных беседах Гитлер резко нападал на буржуазию, виня ее в возникновении марксизма и распространении коммунизма. 2 августа 1941 г. он сказал: «Не удивляет, что коммунизм в Саксонии имел свой самый сильный бастион и что мы только очень постепенно завоевали саксонских рабочих, как и то, что они теперь относятся к самым верным: тамошняя буржуазия имела прямо-таки идиотскую наглость. В глазах саксонской экономики и мы были коммунистами; кто выступает за социальное равенство массы, тот большевик! А как нагрешили с саксонским домашним трудом, невозможно себе представить. Это была плутократия, как сегодня в Англии. В Саксонии вермахт констатировал уже постепенный распад народного материала. Я не упрекаю ни одного из маленьких людей за то, что он был коммунистом; в этом я могу упрекать только интеллектуала: он знал, что для него нужда была средством для цели. Когда смотришь на эту буржуазную шваль, до сих пор краснеешь. Масса шла путем, который только и был возможен. Рабочий не участвовал в национальной жизни: на открытие памятника Бисмарку, например, или спуск судна на воду еще никогда не приглашали рабочую делегацию, видны были только цилиндры и униформы. Для меня цилиндр идентичен буржуазии»[744].

Жажда прибыли, «материализм»

Гитлер, будучи убежденным сторонником примата политики над экономикой[745], упрекал буржуазию в том, что все ее мышление «материалистично», т. е. направлено только на экономические интересы. «Это рок нашей буржуазии, — заявил он 6 марта 1927 г., — что она путает свою жажду прибыли и свою социальную спесь с национальной моралью»[746]. 26 марта 1927 г. он с упреком заметил, что у буржуазии нет оснований жаловаться на то, каким «заматериализованным стало наше время». Сама эта «заматериализованность» скорее вина буржуазии: «Наверху знают только одного бога. Он называется материальная жизнь. И он говорит: экономика — это всё»[747]. В своей «Второй книге» Гитлер писал: «Насамом деле и германская буржуазия, а с нею и так называемые национальные объединения думают только об экономической политике. Производство, экспорт и импорт — вот лозунги, которыми жонглируют и от которых ожидают счастье нации в будущем»[748]. Вагенеру Гитлер заметил, что «верхние 10 000» одержимы «вещизмом, жадностью и покрывающим все это экономическим эгоцентризмом»: «Все их мышление и стремление концентрируется только на том, что в их книгах стоит под чертой, и во внешней демонстрации их владения земными благами. Меня охватывает отвращение, печальное презрение, когда я вижу жизнь и поведение этих людей!» В разговоре с Вагенером весной 1932 г. Гитлер сказал, что промышленники, владельцы шахт и крупные экономические предприниматели знают вообще только свой дух наживы. „Отечество“ для них лишь слово»[749].

Если рабочие требуют более высоких зарплат, буржуазия либо буржуазная пресса обвиняет их в «материализме». Гитлер возвращал этот упрек буржуазии. Если буржуа говорит, что народ склонен к «материализму», тогда он ему отвечает: «Ты таков в первую очередь. Какой у тебя идеализм. Как часто я слышу на наших экономических сессиях бог знает какие высказывания, я знаю точно, что вы не были бы готовы ни к малейшей жертве. Каждый маленький штурмовик готов отдать жизнь за свой идеал, ты сверху не видишь вообще никаких идеалов, дражайший друг, ты удивляешься, когда другой дает такой же ответ, я живу только зарплатой [sic!], на свободе и т. д. Тогда ты говоришь, ах ты, материалист. Да, мой милый, вы ведь строите идеализм сверху вниз»[750]. Эти упреки возвращались и в застольных беседах. Так, 24 января 1942 г. он сказал, что буржуазия становится «героической, когда ей наступают на денежный мешок», поэтому он надеется, что в Англии («с точки зрения капитала богатейшей стране мира») проложит себе дорогу направление, которое скажет: в Европе мы ничего не можем выиграть, у нас еще 16 миллиардов долгов от старой войны, добавились еще новые на 200 миллиардов[751]. 1 апреля 1942 г. он критически заметил, что германские послы, например в Японии, в основном бывают лишь в крупных торговых домах, поскольку там «так же, как у нас, торгаши оценивают все с точки зрения опасностей и рисков, грозящих их портмоне»[752].