Книга Песни вещих птиц, страница 98 – Валерия Скритуцкая

– Ай! – вскрикнула Янина, нечаянно ступив в смолу, и принялась оттирать ногу.

Свечи догорали, перо мерцало еле-еле, словно и у него не хватало сил противостоять страшной ночи. В глухой ватной темноте они до последнего боролись с отравой, но в конце концов сдались. Медленно пришло осознание: выхода нет. Нет и ничего вокруг. А то, что пока существуют они сами, – ошибка, абсурдная, но поправимая. Они сидели на полу, вжавшись лбами в колени, не смотрели друг на друга, не приближались, ждали удушья, спасительного забытья.

Густая, осязаемая тьма пробралась в их дом и сомкнулась стеной.

Яблоня разрослась, дикая и неухоженная, скрывая окна от посторонних глаз. Тропинка аккуратной дугой огибала дом Пелагеи: Таня тоже протаптывала её своими ногами, всегда обходя дом стороной. Только однажды заходила, уж больше двадцати лет прошло. Получила тогда наставления да целебный отвар – и то, и другое горькое, вязкое. А сейчас снова в отчаяньи взялась за холодную ручку калитки.

Утренний туман стелился по траве, влажный воздух расползался по коже мурашками. Поёжившись, она толкнула калитку, прошла по заросшей сорняками дорожке, поднялась на порог. Постучала трижды. Подождав, постучала ещё, громче. Уже собралась было уходить, как услышала, наконец, шаркающие шаги и застыла.

Пелагея вышла, кутаясь в телогрейку. Ноги обуты в резиновые тапки поверх шерстяных носков, на голове – чёрный платок в красных маках, которыми уже полакомилась моль. Кожа рук напоминала древесную кору, дрожащие пальцы вцепились в клюку, которая будто была их продолжением.

Пелагея полуслепо вглядывалась в гостью, не узнавая. И чего от неё можно хотеть? Она, поди, уже ничего не помнит и не понимает. Тане почему-то стало жаль и её, и того, что тропинка заросла сорняками. Отправить бы сюда всех пятерых – мигом порядок во дворе навели. Если бы знали. Если бы были дома.

– Они пропали, – от волнения Таня забыла приветствия и сразу перешла к делу. – Все пятеро. Вы что-то знаете об этом? Знаете, где они?

Она говорила громко: прабабка наверняка плохо слышала, смотрела непонимающе.

– Вы к этому причастны, не делайте вид, что не понимаете. Знаете же, что я чувствую!

Вместо ответа Пелагея развернулась и зашаркала в дом. На ходу махнула рукой – мол, следуй за мной. Таня вошла, попав в облако старушечьего запаха, который ненавидела и которого боялась. Неужели так когда-нибудь запахнет и в её доме? Да – если дети не вернутся, если никогда не приведут в дом внуков.

Сердце до боли сжалось: здесь ничего не изменилось. Только ещё сильнее обветшало, растрепалось, по-старчески загрустило. В углу стоял всё тот же огромный сундук, которому Таня подивилась в свой первый визит. Пелагея подошла к нему, хотела поднять тяжёлую крышку, но схватилась за спину. Таня тут же кинулась помогать.

В сундуке на самом верху лежало кружево тонкой, искусной работы. В узоре, как живые, сплетались травы да птицы,цвета насыщенные – одним словом, глаз не оторвать.

– Марьяны твоей работа.

Таня вздрогнула, услышав имя дочери. Смысл дошёл позже. Она и сама, как зачарованная, плела шаль, а потом будто кто забрал у неё работу прямо из рук. Было то в самом деле или приснилось, но наутро шаль исчезла. Выходит, не зря стояла прялка в комнате Марьяны – судьбой её стала. Вот только в каких неведомых краях сидела за работой её старшая дочь?