Книга Под знаменем Сокола, страница 98 – Оксана Токарева

Обманул батюшка-Велес, предал заступник-нож: вместо того, чтобы отыскать сердце, скользнул змеей по ребрам… А потом еще Белый Бог лекаря искусного на ее бедную головушку прислал. Она об этом не просила.

Мыслил ли ромей Анастасий, в одиночку вступая в бой с Ратьшиной сотней, что Мстиславич не пожалеет времени и сил, чтобы захватить его живьем. Мыслила ли Всеслава, оплакивая с новгородской боярышней ее отчаянного брата, что ранее, чем солнце того страшного дня опустится за горизонт, увидит его лицо, склоненное над ее окровавленным телом на фоне пылающего града.

— Вылечить сумеешь?

Растерянность и почти детское недоумение придавали породистому и безразличному, точно морда матерого хищника, лицу дедославского княжича что-то человеческое. Анастасий спокойно кивнул и лишь на миг поморщился от боли, когда Мстиславич разрешал его от пут. Впрочем, в следующий миг он уже осматривал рану.

— Зачем? Не надо!!! Я все равно не буду жить!!! — кажется, у Всеславы в тот миг хватило сил, чтобы разомкнуть губы и вымолвить эти слова. Анастасий ее, конечно, не послушал, и вовсе не потому, что ему Ратьша Дедославский приказал. Просто он давал клятву, когда-то произнесенную первым из врачей его земли, помогать немощным и спасать тех, кого еще можно спасти. Клятву нарушить — душу погубить. А дело свое он знал слишком хорошо.

На Анастасия она, правда, зла держать за это не могла: забыв про отдых и сон, он все эти дни ходил за ней, как не всякий брат за сестрой ходит, смерть отгонял. С Божьей помощью отогнал. А вот как жить дальше, в неволе да кручине, не говорил, да и сам не знал. Мудрецы ромейской земли о таких пустяках не писали.

Всеслава приподнялась, чтобы глянуть на себя в серебряное хазарское зеркало. Раскрасавица, нечего сказать. Желтая, как пергамент, кожа обтянула резко обозначившиеся скулы, под глазами залегли глубокие тени. С тела тоже совсем спала, ребра, как у старой клячи, торчат, да еще и шрам теперь через всю грудь, как у рубаки-воина. А может оно и к лучшему! Ах вы, матушки-лихорадушки! Растрясите тело белое, засушите красу девичью, чтоб немилый да постылый даже глядеть не захотел! Да только разве Ратьше краса ее нужна?

— Ничего, моя княгинюшка, — «утешил» как-то Всеславубратец-женишок, еще в начале ее заточения зайдя к ней во время перевязки и с бесстыдной придирчивостью разглядывая задетую ножом грудь. — Главное, ты мне наследника здорового роди, чтобы малые князья да бояре убедились, что не вся отрасль Великого Всеволода бесплодна, а выкормить любая баба сумеет!

— Уйди, Мстиславич, и без тебя тошно! — поморщившись от боли, отворотила голову на подушке княжна.

— Привыкай, краса моя, привыкай! Я теперь тебя никуда не отпущу! Вот оправишься от раны, сыграем свадьбу, а потом… — на этот раз он не стал договаривать, но глаза его загорелись знакомым ненасытным огнем, как всякий раз, когда он думал о шапке княжой.

— Отпустил бы ты лучше меня, — не имея сил перечить, взмолилась измученная девушка. — Разве тебе плохо с Войнегой? Она тебя любит.

Ратьша только рассмеялся.

— Таких, как Войнега, я могу найти сотни, а корьдненская княжна — одна! Отпустить, — он тряхнул головой. — Интересно, куда? Если к братцу Ждамиру, так я тебя и сам к нему отвезу сразу после свадьбы, а про Незнамова сына, — он возвысил голос, и глаза его сверкнули, — ты, голубушка, и думать забудь!